Монах лазарь

Совместный проект журналов «Фома» и «Новый мир» — рубрика «Строфы» Павла Крючкова, заместителя главного редактора и заведующего отдела поэзии «Нового мира».

Этот материал со стихами монаха Лазаря (Виктора Васильевича Афанасьева) в рубрику «Строфы» мы готовили еще зимой, опубликован он был в свежем мартовском номере «Фомы». А уже 5 марта в Москве на 83 году жизни выдающийся исследователь русской поэзии, литературовед, поэт и церковный историк скончался.

Царство Небесное новопреставленному монаху Лазарю. В субботу 7 марта он будет погребен на монастырском кладбище Введенской Оптиной пустыни.

Монах Лазарь (Виктор Афанасьев)

…Это случилось в старом здании МГУ, там, где сейчас возрожденный храм святой мученицы Татианы, — в первый послевоенный год, перед началом публичных поэтических чтений. Автор знаменитого стихотворения «Мое поколение», израненный на фронтах поэт Семен Гудзенко, решил перед выходом на сцену — проверить, все ли желающие попасть на вечер сумели это сделать. В вестибюле он увидел подростка, который упрашивал билетершу разрешить ему войти в зал (видимо, у парня не было денег на входной билет). Гудзенко быстро нашел слова: «Пропустите его, это… поэт». И мальчика пропустили. В тот же год в «Пионерской правде» состоялась первая публикация стихотворений Виктора Афанасьева — будущего литературоведа и биографа поэтов пушкинской эпохи. Этому рвущемуся к стихам подростку, не получившему систематического образования, еще предстояло стать исследователем русской литературы, просветителем, православным детским писателем, наконец, историком русского монашества и — Свято-Введенской Оптиной пустыни, — где в самом конце века он примет постриг под именем Лазаря. Линия судьбы отца Лазаря — причудлива и промыслительна. Как рассказал мне один его нынешний постоянный собеседник (с устными размышлениями о. Лазаря о литературе и поэтах я знакомился в журнале «Лампада»), — именно война и сделала Виктора Афанасьева филологом. Представьте, что уже с двенадцати лет Виктор работал помощником библиотекаря в Ленинке. Он выкладывал на тележку подвального конвейера Дома Пашкова заказанные книги, которые успевал пролистывать под звуки бомбежки. А стихи отец Лазарь писал всю жизнь, так, как иные люди пишут дневник. Пишет он и сейчас, живя на окраине Сергиева Посада, в деревенском доме с печным отоплением. В сегодняшних «Строфах» — выборка из сочинений только одного года, позапрошлого. По некоторым из них вы поймете, что монах Лазарь — хворает, что глаза и ноги ему нынче почти не помощники. Давайте помолимся о его здравии и бережно приобщимся к его счастливому, целительному покою.

Рисунки Марии Заикиной

Павел Крючков, заместитель главного редактора журнала «Новый мир».

Предначальное

Так я сжился с речью стихотворной,

Что не мыслю жизни без неё, –

Мне она и в светлый день и в чёрный

Отдаёт дыхание своё.

Где б ни пролегли мои дороги,

Стих мой утвердился на одном, –

Это размышления о Боге,

О Его присутствии во всём.

Веру, счастье, красоту, боренье

С натиском жестоких духов зла

Пусть вместят мои стихотворенья,

Чтобы в них душа моя жила.

* * *

Утро настало. В церкви звонят…

Звуки, кружась, полетели, –

Люди на Божию службу спешат, –

А я лежу на постели.

Послан мне, грешнику, тяжкий недуг,

Ноги лишились хожденья, –

Не выпускаю я четок из рук…

Грустно мое пробужденье.

Матушка Церковь! Роптать не могу,

Всё по грехам получаю, –

Но по тебе я, скажу – не солгу,

Матушка, сильно скучаю.

В Церкви душа пребывает моя,

Здесь хорошо ей молиться…

Хор возглашает, звучит ектенья,

Дым над кадилом струится…

Всех нас единым покровом храня,

Помнишь ты, матушка, и про меня.

Освещенное солнцем окно

Это было ужасно давно, –

Я проснулся в своей колыбели,

Небеса голубые глядели

В освещенное солнцем окно.

Облаков золотое руно

Улыбалось мне с лаской нездешней, –

Лился день удивительный, вешний

В освещенное солнцем окно.

С небом, с светом мы были одно,

Я не знал, что я что-то другое, –

И глядел в неотмирном покое

В освещенное солнцем окно.

В Кузьминках в 1944 году

Здесь роговая музыка звучала

Средь плавающей на пруду листвы,

Покачивались лодки у причала,

Где мирно спали каменные львы.

А ныне в парке тихо и пустынно,

Хотя деревья те же здесь растут,

И те же кони клодтовские стынут,

И отражает их всё тот же пруд.

Осенним золотом покрыт горбатый мостик;

Сорок четвертый – мне тринадцать лет…

Я из Москвы приехал к другу в гости,

Которого теперь на свете нет.

В аллеях, возле кованой ограды,

Дышали мы поэзией былой…

А на фронтах еще рвались снаряды, –

Парад победы прогремит весной.

* * *

На волю Божью, всё на волю Божью, –

Велит ли Он идти по бездорожью,

Попустит ли болезнь, печаль и нищету,

Когда, казалось бы, и жить невмоготу, –

Проси ослабы, но живи в смиренье, –

Жива душа в твоем телесном бренье,

И разу одного вздохнуть бы ты не мог,

Когда б тебе не дал дыханья Бог…

Иди по жизни как по бездорожью,

Всё отдавая – всё на волю Божью.

* * *

Вот и осень. Прощаюсь я с вами, цветы,

Неуютно в саду, всё дожди, холода,

А без вашей как буду я жить красоты

Среди снега, мороза, метелей и льда?

Аскетичен, суров нашей Родины нрав.

Как пустынница неприхотлива зима

И зовёт, чтоб, духовные силы собрав,

Мы часовнями сделали наши дома,

Чтобы благоухали молитвы цветы,

Чтоб молился о Родине каждый из нас,

Ведь ни в нас, ни в садах нет иной красоты,

Кроме той, что нам Бог в утешение даст.

* * *

Всё растет и зреет – благодать!

Радует нам душу мир зелёный, –

Сколько яблок! Листьев не видать,

Кажется, что рухнет ствол наклонный!

Бабочки порхают… тишина.

Дорогие, добрые минуты!

Можно позабыть, что времена

Наступают сатанински люты…

Но сейчас – отраден каждый вздох, –

Рай при жизни дышит в человеке, –

Не природа говорит, а Бог,

Что покой неистребим вовеки.

* * *

Хорошо нам не там, где железо куют,

А где тихий и скромный келейный уют,

Не в толпе, где кричат и торговля кипит,

А где мiр человека покоем покрыт,

Где лампада горит перед ликом святым,

И с молитвой стоит человек перед ним,

Просит дать ему силы грехи побороть,

И ему с состраданьем внимает Господь.

Хорошо, если кто, пребывая в мольбе,

Эту келью с иконою носит в себе –

И Господь с ним везде, и всегда тишина,

Будь хоть буря кругом или даже война.

Виктор Васильевич Афанасьев – русский писатель, поэт, литературовед, автор более 50 книг, просветительских очерков и статей. Афанасьев на протяжении четверти века активно печатался в церковной периодике, был главным редактором православного журнала «Глаголы жизни», член Союза писателей России, автор многих биографических книг о русских поэтах 19-го века.

Известно его биографические сочинение о Жуковском, Батюшкове, Иване Козлове, Языкове, Лермонтове. В энциклопедическом словаре «М. Ю. Лермонтов», приуроченном к 200 – летию со дня рождения поэта, им написана вступительная статья «Парус одинокий», статьи и очерки о Лермонтове и его окружении.

Судьба поэта не была легкой. Он родился в 1932-м году 22 мая в Москве. С детства любил литературу, рано начал писать стихи, когда ему исполнилось девять лет началась Великая Отечественная война, которая принесла тяжелые испытания.

В 1943-м году он стал работать помощником продавца в книжном магазине; учился переплётному делу, в дальнейшем освоил немало разных профессий, побывал во многих уголках России. Афанасьев постоянно занимался самообразованием, много писал, выпускал рукописный журнал «Памяти прошлого». А в 1946-м году начал печатать свои стихи вместе с другом детства Вадимом Кожиновым.

Первый сборник стихов вышел в 1969-м году. В 70-е годы автор резко прекращает поэтические опыты, почувствовав как будто оскудение своего дара, переходит к жанру художественной биографии, литературного портрета. В серии «Жизнь замечательных людей» выходят книги о Рылееве, о Жуковском, о Лермонтове

В 1971 году Афанасьев принят в Союз писателей России.
Вскоре он понял, что все написанное ранее было лишь подготовкой к творчеству иного рода. С 90-х годов начинают выходить созданные Афанасьевым жизнеописания великих подвижников: преподобного Серафима Саровского (книга «Дивный старец»), первая полная биография великого святого, преподобного Антония Великого, оптинского старца Варсонофия, духовные очерки и жития святых. Целый ряд его работ был напечатан в журнале «Московской Патриархии» и других периодических изданиях.
Начинается яркий взлёт духовно-поэтического творчества, выходят сборники духовных стихов «Лествица», «Зреет жатва». Названия их примечательны. В них поэт раскрывает состояние человека, совершающего жизненный путь в нелёгком восхождении от дольнего к горнему, в постоянном памятовании о грядущей жатве Господней.

Доктор богословия, доктор филологии Михаил Михайлович Дунаев проницательно указывает на характерные черты подлинно духовной поэзии. «Истинно православное религиозное чувство, нужно помнить, отличается всегда сдержанностью, строгостью выражения и отсутствием какой бы то ни было экзальтации и слащавости (что весьма ощутимо бывает у католиков), – и это составляет важную особенность Афанасьева как поэта. Также и в том особенность его стихов, что при всей искренней индивидуальности выраженных в них переживаний они всегда могут быть соотнесены с мудростью надличностной. Это укорененное в православном сознании свойство миропонимания: ничего не вносить в него слишком от себя, от своего мудрствования, от стремления выпятить неповторимый собственный взгляд на мир. Православная вера проверяется всегда истинами Писания и духовным опытом святых отцов. Оттого-то она и истинна. Потому-то автор » Лествицы» и не боится сопоставления его стихов со святоотеческой мудростью: они, напротив, рассчитаны на такое сопоставление»
Заглавное стихотворение сборника «Лествица» – одно из ключевых:

Как страшен для меня был этот день, –
Вскарабкался я на одну ступень,
Взглянул наверх, – а там лазурь небес…
Напрягся я и на вторую влез,
И вот душою радостен и смел,
Но весь в поту, я третью одолел!
Взглянул наверх: как тёмен свод небес!
А вкруг меня с крюком летает бес,
Да крюк-то острый и в крови уж тех,
Кто рвался к небу, обгоняя всех.

Отцы Церкви предупреждали об опасности самого духовного возвышения: чем выше, тем опаснее бесы и тем больше опасность падения.

Истина дана всем в Откровении Божием и запечатлена в полноте православия. Каждый человек должен как бы вновь долгими усилиями в поте лица своего обретать её в себе. Поэт порой шествует чуть впереди многих, заставляя посредством своего дара, от Бога полученного, в глубине души своей заново сознать, пережить издавна знаемое , но так забываемое в повседневности:

Вот я стою в преддверии…
– Веруешь ли? Не лги!
– Верую! Моему неверию
Господи, помоги!
Душу ослепшую, вялую,
Боже, восставь, пробуди!
Веру умножь мою малую!
В правде меня утверди!

Поэзия помогает каждому высветить в душе его то, чего он не сознает или даже таит от себя порою. Поэзия пробуждает покаянные чувства, столь потребные душе:

Помилуй, Владыко вселенной, –
Мне глаз не поднять к небесам…
Душа моя – храм разоренный,
А тот разоритель – я сам.
Я храм этот строю и рушу,
И падаю день ото дня…
Спаси мою бедную душу
От дьявола и от меня!

Православное жизнеощущение основано на смирении, на страхе Божьем.Эти великие ценности положены в основу православный духовности, а также сознание того, что без помощи Божьей не одолеть своего пути:

Душа моя не птица
И крыльев нет у ней,
Её удел тащиться
На паре костылей.
Дай, Господи, терпенья
Идти на костылях:
Один из них – смирение,
Другой же – Божий страх.
Иду через потёмки
Нет – нет да встану вдруг
Опоры мои ломки
И падают из рук
– Других ты не получишь, –
Я говорю тогда, –
Скрепи-ка их получше
И в путь! А то беда
Ты молишься не много,
И дух твой словно спит,
А кто же кроме Бога
Тебе их укрепит?

О потребности такого укрепления, такой помощи – многие стихотворения Афанасьева. Они становится выражением молитвенного состояния человека, покаянный мольбы:

Тебя в своем сердце убогом
И дома и в храме святом
Просил я, о Боже, о многом,
Но чаще всего не о том.
Дай то,что всего мне дороже,
Чем жить и дышать я рождён,-
Подай мне любовь к Тебе, Боже, –
И буду я с нею спасён!

Всё, о чем пишет Виктор Васильевич – и есть Церковь Христова, которая хранит всех вне времени и пространства. Его стихи о России, о пути народа к Богу, об ощущении своей связи со всем, о единстве человека с Творцом, о духовном единстве с нашими предками

Мы без имён помянем ныне
Безвестных всех за все века,–
Их души там, в небесной сини,
Услышат нас наверняка
Весь сонм их с именем Христовым
В тот час движением одним
Падёт перед Его престолом
И нас помянет перед Ним.

Помимо лирических стихотворений Афанасьев сложил несколько поэм, одна из которых посвящена игумену земли Русской, преподобному Сергию Радонежскому, написана в традиции похвалы святому. Это яркое произведение русской духовной поэзии.
В 1999-м году Виктор Васильевич принял монашеский постриг и наречен Лазарем в честь преподобного Лазаря иконописца. Оптинская тема стала едва ли не главной в творчестве монаха Лазаря. Им написаны жития оптинских старцев (Исаакия, Варсонофия, Моисея, Антония, Нектария). Книги «Житница жизни», «Оптинские были», создан фундаментальный труд по истории Оптинской пустыни; много книг написано для детей. Документальное повествование – «Жизнь Петра Аркадьевича Столыпина». Монах Лазарь (Виктор Васильевич Афанасьев) на 83-м году жизни преставился о Господе. Похоронен в Оптинской пустыне, на монастырском кладбище великой обители, рядом с могилами убиенных оптинских насельников: иеромонаха Василия, инока Ферапонта и инока Трофима, жития которых он написал.

Нина Ивановна Колобаева

поэт, публицист

Рукописи отца Лазаря ждут публикаций

Я думаю, что необходимо подготовить собрание трудов отца Лазаря, посвятившего русской литературе всю жизнь. Это мог бы быть совместный проект филологического факультета МГУ, где когда-то мечтал учиться Виктор Афанасьев, и Духовной академии Троице-Сергиевой лавры. В доме Афанасьевых в Сергиевом Посаде хранится рукопись неизданной книги отца Лазаря о поэте К.Р. – Константине Константиновиче Романове и другие неопубликованные работы.

Многие литературоведческие работы Виктора Афанасьева, изданные в советское время, сохранили свою ценность и должны войти в круг чтения наших современников, которые порой принимают за духовную поэзию зарифмованные на скорую руку строчки с благочестивыми словами.

Отец Лазарь всегда писал для тех, кто способен задуматься над прочитанной страницей, вложить туда осенний лист, выйти на двор, посмотреть на звезды, а потом снова вернуться к чтению. Сегодня же тех, кто задумчив, сминают еще в школе. Нельзя задумываться, иначе тебя обгонят в жизненном марафоне. Потребитель не должен задумываться, иначе когда же он будет потреблять? Все это страшно пагубно сказалось и на читателях, и на самой литературе.

Вот писал Виктор Васильевич свою замечательную книгу о Жуковском в 1970-е годы, не имея возможности прочитать повесть о Жуковском, написанную в эмиграции Борисом Зайцевым. Недоступен был Зайцев, лежал в спецхранах. Сейчас всё доступно – изучай, вчитывайся, сравнивай, но кто пользуется этими возможностями? Единицы.

А возвращаясь к книгам Зайцева и Афанасьева о Жуковском, нельзя не заметить, как близки дух и интонация обоих авторов.

Он книги дарил шкафами

Мы часто видим, как люди ревнуют к своей теме и коллегам, – все хотят первенствовать в печати, в книгах, в прессе, боятся, что у них тему утащат. А отец Лазарь, даже не написав о каком-то поэте, но собрав о нем материал, и узнавая, что молодой исследователь занимается этим персонажем, с радостью передавал все, что он об этом написал.

Отец Лазарь как-то в нашем разговоре сказал об учениках, что он дарит им свои книги шкафами, причем в этих шкафах не только книги, но и рукописи. Например, шкаф, собранный им в период работы об Иване Козлове, – это издания и дореволюционные, и послереволюционные, и даже зарубежные, его выписки из работы в архивах – все это он передал в Московский областной университет, узнав о том, что его студенты пишут дипломы об Иване Козлове.

Кому-то он подарил шкаф книг о Вяземском, так же – о Батюшкове. Он мне сказал, что в конце жизни у него осталось 100-200 книг, а у него библиотека была – 30-40 тысяч изданий. Когда он узнал, что я пишу о поэтах 1812 года, он не просто меня поддержал, а называл мне все новые и новые имена того времени, называл их связи, рассказывал об их пересечениях. Он жил русской литературой, а не просто ее исследовал, любил ее детской, преданной любовью.

Драгоценный дар милосердия: ни осуждения, ни приговора

Отец Лазарь не разнимал, не анализировал, а пытался понять каждого поэта, оправдать его и в глазах людей, и в глазах Бога. О посмертной судьбе Фета каких только небылиц не писали, о его взглядах, вере и безверии, а Афанасьев доказал, что Фет был очень закрытый, стыдливый, человек детской веры, переживший страшную трагедию – утрату любимой женщины. В ее гибели он обвинял себя, казнил себя всю жизнь, а стихи были его покаянием. Вот почему столь печальна муза Фета.

У отца Лазаря не было прокурорского, судейского отношения к классикам, которое мы, к сожалению, часто встречаем и в православном литературоведении. Встречаются книги, где Пушкину в вину ставятся одни факты биографии, Лермонтову – другие, в последнее время встречаются статьи с очень строгим отношением к Гоголю.

У отца Лазаря же никогда не было ни осуждения, ни приговора, он не собирал грехи, а пытался понять, почему путь у художника был таким. Он считал, что дар художника выражается не только в его произведениях, но даже больше – в его судьбе, нельзя разъять текст и судьбу, слово и поступок. У монаха Лазаря был драгоценный дар милосердия. Сочувствие и сострадание помогали ему прозревать самые глубокие смыслы.

Он упокоился 5 марта 2015 года, был похоронен в Свято-Введенской Оптиной Пустыни рядом с могилами оптинских новомучеников – убиенных монахов. Владимир Воропаев так завершает свое предисловие к посмертной книге стихов отца Лазаря: «В свое время святитель Филарет, митрополит Московский, узнав, что Иван Киреевский похоронен в Оптиной Пустыни рядом со старцем Леонидом, изумился, какой великой чести он удостоился. С того времени монах Лазарь, нашедший последний приют среди дорогих ему могил, первый большой русский писатель, погребенный на братском кладбище великой обители. Да упокоит его Господь в селениях праведных!»

Фото из личного архива Натальи Афанасьевой

«Дореволюционные старушки разрешали мне выбирать книги в библиотеке”

Чтобы понять, почему отец Лазарь пришел в конце жизни именно к этому жанру, стоит вспомнить о его детстве, о том, как он пришел в литературу – это интересный, поучительный, неповторимый путь.

Он вырос в семье военного, бывшего офицера Красной армии, командира, кавалериста Василия Афанасьева, жил в московском доме, в большой коммунальной квартире, где было около 30 комнат.

Маленький мальчик Витя Афанасьев перебегал из одной комнаты в другую: где-то жили бывшие дворяне, лишенные своих больших усадеб, поместий, но они сохранили книги, альбомы, уникальные издания. И он с пяти-шести лет учился читать не по детским книжкам, а по старинным и редким изданиям русской классики в старой орфографии.

Очень рано стал ходить в районную взрослую библиотеку, брал книги на абонемент матери, вспоминал: «Там трудились еще дореволюционные старушки. Меня любили, пускали за прилавок выдачи, к полкам, я сам выбирал книги… Я читал не только прозу, но и стихи…»

Вот так к началу войны в этой бедной семье он самоучкой овладел тем, чем его ровесники не всегда овладевали и после окончания школы. В одном из стихотворений, которое отец Лазарь написал уже 80-летним, он вспоминает Москву сорок первого года:

Москва, 1941 год

Подожди, не закрывай тетрадь,

Может, что-то вспомнится опять, —

Над усталой старой головой

Мир трепещет давний, но живой.

Сорок первый. Немцы под Москвой;

Над столицей днем сирены вой,

Черные стервятники летят…

Мы бежим в метро «Охотный ряд».

Там на рельсах, на путях, народ

По три дня конца бомбежки ждет.

Там при тусклой лампе под землей

Были Купер и Жюль Верн со мной…

Бьют зенитки, над Москвою бой;

Я бегу по мокрой мостовой

До библиотеки, ведь не ждать

Тишины, чтоб книги поменять.

Здесь библиотекарша с утра

На своем посту. Она стара,

Но всегда приветлива, добра,

Для нее я как любимый внук,

Нам обоим книга лучший друг.

Роюсь в книгах. Так…вот Стивенсон,

В третий раз прочитан будет он.

Вот Брет Гарт… Еще бы что-нибудь…

Вальтер Скотт… Бегу в обратный путь.

Улицы пусты. Зенитки бьют.

Я опять в туннеле. Тихо тут.

Фото из личного архива Натальи Афанасьевой

Стоя на табуретке, он консультировал посетителей букинистического магазина

Отец Лазарь упоминает библиотеку – это Ленинская, сейчас – Российская государственная библиотека.

Летом 1943 года 11-летний Витя был принят в библиотеку Ленина помощником библиотекаря. Его обязанностью было находиться в хранилище библиотеки, в огромном подвале, и когда по пневматический почте поступал заказ, он должен был найти нужные книги, в полумраке – тогда берегли электричество, одна лампочка на огромное хранилище. Он бегал между высокими рядами с полками книг, искал, складывал книги в особую вагонетку, и этот вагончик отправлял.

Целые дни он проводил в этом хранилище, и, прежде чем положить интересную книгу в вагонетку, он успевал ее пролистать. Таким образом он продолжал свое самообразование – из-за того, что семья нуждалась, он не мог оставить эту работу и в школе учился урывками.

В 1944-м Виктор стал работать в букинистическом магазине, который располагался в ста шагах от его дома, возле театра Ермоловой. В магазин его взяли учеником заведующего отделом …философии! Ему поставили табуретку, он стоял за прилавком и отвечал на вопросы посетителей, во время войны многие были вынуждены сдавать свои книги.

При первой же возможности он тут же погружался в чтение, иногда ночевал в этом магазине. Так и получилось, что рабочий стаж у отца Лазаря был с двенадцати лет. Он начал приносить копеечку домой – у него были братья, сестры, большая семья, отец на фронте.

К пятнадцати годам он уже не просто хорошо ориентировался в русской литературе, не просто ее любил всем сердцем – он великолепно знал, и уже пытался размышлять, сопоставлять, он мог уже беседовать со взрослыми – и о Пушкине, и о Бунине, которого тогда не издавали, а он это все прекрасно знал. Он говорил, что люди и книжки старой культуры будто сами к нему шли.

Так он, мальчишка, познакомился с поэтом Серебряного века Юрием Никандровичем Верховским. В начале войны старый поэт уехал из Москвы, а когда вернулся из эвакуации, оказалось, что его библиотека разграблена. Юрий Никандрович пришел в букинистический, чтобы найти собственный дореволюционный сборник. Витя взялся помочь и через некоторое время вручил поэту столь драгоценную для него книжку.

После войны он поступил не на филфак МГУ – у него тогда не было для этого возможностей, а в полиграфический техникум при издательстве «Правда». После войны и окончания техникума работал печатником в типографии «Правды». Вспоминал, как ремеслу их учили дореволюционные печатники, которые работали еще у Сытина.

Так он остался без высшего образования, но получил нечто большее, чем то, что мы получаем в институтах и университетах. Он не был связан идеологическими установками, привычными схемами, навязанными штампами. Широта же его познаний в истории отечественной культуры была невероятной. Ведь он не только литературу прекрасно знал, но и музыку, и живопись.

Он говорил о Лермонтове — как о своем сыне, о Чехове – как о брате…

Я встретился с отцом Лазарем несколько лет назад, в 2011 году, в связи со своей работой над книгой о поэтах 1812 года. Познакомился я с ним благодаря Тамаре Михайловне Казаковой, выдающемуся лингвисту и публикатору святоотеческих текстов, вдове писателя Юрия Павловича Казакова. Она сказала, что есть такой исследователь, монах Лазарь, который всю жизнь посвятил изучению русской литературы.

Я сразу же позвонил ему, и он живо откликнулся. В нем было огромное стремление помочь, подсказать, одарить. Каждого, кто вслед за ним устремлялся в девятнадцатый век, он принимал как собрата, как человека, способного разделить с ним радость от прикосновения к прекрасной эпохе золотого века русской поэзии.

И что особенно важно: для него не было «второстепенных» поэтов. Для него и Николай Гнедич, и Иван Дмитриев, и Евдокия Ростопчина, и совершенно забытые нами Виктор Тепляков и Елизавета Кульман – все были в первом ряду, все одаренные Богом, все родные…

В том нашем первом телефонном разговоре отец Лазарь сразу дал ответы на мои вопросы, как будто у него под рукой были десятки справочников. Только потом я узнал, что отец Лазарь был уже тяжело болен и никакими справочниками пользоваться не мог. А голос у него был удивительный: в нем не было ничего старческого – ясный, мягкий, красивый.

У него была изумительная память. Но это была не сухая память эрудита, а память образов, красок, голосов… Казалось, для него нет ни одного писателя или поэта в литературе XIX века, с которым бы он не был лично знаком. Это очень редкое для литературоведов, ученых, свойство – говорить о своих героях как о родных, о друзьях.

Я первый раз в жизни встретился с человеком, который говорил о Лермонтове как о своем сыне, о Чехове – как о брате, о Фете – как о добром знакомом, об Иване Козлове – как о брате во Христе. Изумительна была интонация этих рассказов отца Лазаря. Сейчас очень жалею, что так мало удалось его записать.

Сохранилась лишь одна наша беседа о Лермонтове – как раз тогда праздновался юбилей поэта. Я пришел в Первую Градскую московскую больницу, где тогда лечился отец Лазарь, вместе с редактором журнала «Лампада» Павлом Демидовым. Мы просидели у кровати отца Лазаря два часа, пока нас не прервали медсестры, а говорили мы о Лермонтове.

Я за эти два часа открыл для себя совершенно другого Лермонтова, чем того, которого мы изучали в школе, университете, того, о котором я читал в книгах. Это не Лермонтов-богоборец, циничный молодой человек, а нежной души и особой проницательности православный юноша, выбравший сложный духовный путь, который никто не заметил.

Все литературоведы в основном идут за фактами биографии, а отец Лазарь как-то чувствовал человека через тексты и внутреннюю жизнь. Он прекрасно знал все даты, события биографии того или иного классика, но они его не сковывали в чувстве понимания души. Для него главным в каждом художнике был духовный путь, который отец Лазарь каким-то образом прозревал.

Он считал, что поэма Лермонтова «Демон» не только никоим образом не говорит о мире каких-то демонических страстей, не воспевает зло, как иногда можно прочитать в некоторых исследованиях. Напротив, эта поэма возвращает нас к первохристианскому пониманию зла, и главное в этом произведении, как считал отец Лазарь, – это исследование корней зла, которые могут быть в красоте.

Фото из личного архива Натальи Афанасьевой

Порфирий Васильевич Афанасьев родился 20 февраля 1942 г. в д. Новое Ильмово Первомайского района Татарской АССР. В 1950-1959 гг. он учился в Новоильмовской средней школе. Еще школьником Порфирий писал стихи, печатал их в районной газете. После окончания школы он работал литературным сотрудником в республиканской газете «Хěрлě ялав» (Красное Знамя). В 1959 г. Порфирий Афанасьев поступил на филологический факультет Казанского педагогического института, после окончания которого работал учителем русского языка и литературы в родной деревне, а позже в течение двух лет – заместителем редактора Черемшанской районной газеты «По ленинскому пути».

В 1967 г. молодой журналист переехал в г. Чебоксары, много лет трудился в редакции республиканской газеты «Коммунизм ялавě» (ныне «Хыпар»), где прошел путь от литературного сотрудника до заведующего отделом. В этот период начали печататься рассказы и повести Порфирия Васильевича. Особый интерес у читателей вызвала повесть «Вучах» (Очаг).

В 1974-1976 гг. П.В. Афанасьев был слушателем Высшей партийной школы при ЦК КПСС в Москве. В этот период поэт много и плодотворно работал. Из под его пера вышли сборники стихов «Çарăмсан кěввисем» (Черемшанские напевы, 1975), «Чун çути» (Свет изнутри, 1980), «Пурăнатăп Атăл хěрринче» (Живу я на Волге, 1983)». Начав творческий путь как поэт, он проявил себя тонким лириком, умеющим распознавать сложный внутренний мир нашего современника. Его творчество в чувашской литературе выделяется такими качествами, как ясность идейной позиции, своеобразие художественной формы, логичный и лаконичный слог.

После окончания партийной школы в 1977 г. Порфирий Афанасьев был назначен редактором детского журнала «Хатěр пул» (Будь готов), который он возглавлял до 1985 г. За успешную работу журналиста и литератора он удостоен республиканской премии Михаила Сеспеля. В московском издательстве «Современник» вышел сборник его стихов «Корни».

В 1985-1986 гг. Порфирий Васильевич был главным редактором Чувашского книжного издательства. В 1986 г. на съезде Союза писателей Чувашской Республики П. Афанасьев избран председателем правления Союза писателей, которым руководил до 1990 г. Благодаря организаторским способностям, его авторитету и стараниям 100-летие классика чувашской литературы К.В. Иванова было отмечено международной организацией ЮНЕСКО.

В 1990-1995 гг. Порфирий Васильевич работал заместителем председателя Чувашского отделения Российского фонда мира. В 1995-1998 гг. он был главным редактором Чувашского радио. В 1998-2001 гг. П.В. Афанасьев занимал должность заместителя председателя Государственного комитета Чувашской Республики по печати и информации. С 2001 г. Порфирий Васильевич является академиком Международной академии народов мира.

Наряду с ответственной работой Порфирий Васильевич не забывал и о творчестве. В 1983 г. в Чувашском государственном академическом драматическом театре им. К. Иванова поставлен спектакль «Именем твоим» по его одноименной трагедии в стихах.

Имя чувашского поэта Порфирия Афанасьева широко известно не только в Чувашской Республике, но и далеко за ее пределами. Уже после выхода первых его книг «Çарăмсан кěввисем» (1975), «Чун çути» (1980), «Пурăнатăп Атăл хěрринче» (1983) в печати появились теплые отзывы о творчестве поэта. Его поэмы «Покуда живу», «Хлеб», «Солдат Юманвара», «Сокол» и сотни лирических стихотворений вошли в поэтические сборники «Корни», «Ярапаллă йăмра», а также в сборник «Родники под Ильмами», изданный в Москве. Произведения поэта отличаются простотой и доверительностью повествования, глубиной психологизма. Неподдельной искренностью и лиризмом отмечены многие рассказы и циклы стихов.

Много сил Порфирий Васильевич отдает переводу и пропаганде среди чувашского народа произведений мировой литературы. В его переводе на сценах различных театров поставлены произведения В. Шекспира, М. Шолохова, Ф. Достоевского Л. Леонова, Г. Лорки, В. Распутина, В. Ежова. Им переведены на чувашский язык произведения татарских писателей Г. Тукая, Х. Такташа и Р. Харриса. Произведения самого поэта переведены на английский, французский, итальянский, болгарский и более 15 языков народов СНГ. Являясь членом библейской переводческой комиссии, П. Афанасьев совместно с Д. Гордеевым, В. Енешем, Е. Лисиной работал над переводом Ветхого Завета на чувашский язык.

За плодотворную литературно-общественную работу П.В. Афанасьев награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета ЧАССР (1981). Ему присуждена премия Чувашского комсомола им. М. Сеспеля (1982), Государственная премия Чувашской Республики (2001), Премия им. Ф. Карима (1998) и им. И.Я. Яковлева (2002), присвоены почетные звания «Заслуженный деятель искусств Чувашской Республики» (1992), «Народный поэт Чувашской Республики» (1998). Имеет квалификационный разряд Государственного советника Чувашской Республики 1-го класса. Награжден медалью ордена «За заслуги перед Чувашской Республикой» (2012).

В настоящее время Порфирий Васильевич Афанасьев продолжает плодотворно трудиться: пишет стихи, занимается переводами, издает книги.

Из сказки «Удивительные приключения маленького Ёжика»

…Вставай, сынок, — услышал он голос матери. — Зима прошла! Я нарочно тебя не будила, ждала, пока снег растает.

Ежик вскочил и отряхнулся. Старые листья, смоченные талой водой, разлетелись во все стороны. Ежиха уже прибралась в уголке, где они жили прошлым летом. Там, на пенечке, стояла плошка, в которой дымилось что-то вкусное…

Оригинал статьи: «Российская газета» — 25.05.2017

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *