На мели мы налима лениво

Тема — скороговорки
(Импровизированное продолжение известной скороговорки)
Он
На мели мы лениво налима ловили
И меняли налима Вы мне на линя
О любви не меня ли Вы мило молили
И в туманы лимана манили меня?
Она
Да, вчера мы в заливе налима ловили
А поймав, обменяли его на линя
О любви ли не Вы, меня мило молили
И в туман у лимана позвали меня
Но дойдя до воды, Вы быстро остыли
Позабыв про налима и про линя
В камышах Вы кольцо свое обронили
И искали пропажу, оставив меня
В одиночестве ночью я тосковала
Повторяя строку про тупого быка
Мириады звезд небесного вала
Посылали Любовь мне издалека
Он
Про тупого быка?! Ты на что намекаешь?
Я искал драгоценный подарок отца
Мне ведь, курочка ряба, ты знаешь
Не снесла к Рождеству золотого яйца
Она
Мы на «ты» перешли, брудершафта не помню!
Фамильярность в общенье — плохая черта
Ваша черствость подобна лежачему камню
И в любви Вы не смыслите — ни черта!
Мне не надо яиц и налимов не нужно
Свет в глазах, полыхающий в сердце огонь
К журавлям в небеса отправиться дружно
А для кур на земле оставить их бронь
Он
Как взлететь мне в высокие синие дали
Ощутить всей душою свободный полет
Человеку рожденному — крыльев не дали
И по грешной земле он веками бредет
Она
Очень жалко мне тех, кто в себя не верит
Разбавляет водою живую горячую кровь
Алкает плоть подобно голодному зверю
И не знает, что крылья дает нам — Любовь!
Она уходит, повторяя:
Бык тупогуб, тупогубенький бычок.
У быка бела губа была тупа.

Налима меняли Вы мне на линя

«Хорошо под ласковым солнцем лежать на тёплых досках и слушать, как рядышком щебечет Пашка, шуршат камыши, плещет вода и вёсла скрипят в уключинах. А главное, Пашка рядом.

Эх, Пашка-Пашка, любимый внук. Нет, другие тоже свои. У старшей дочери ещё двое. Да у сына ещё. И Петька вроде как не чужой. Но Петька, тот всё больше к матери тянется да к бабе Зое. А Пашка прилип к стариковскому сердцу, не оторвёшь…»

Дед, бывает, посадит его на колени, прижмёт к себе, да так, что косточки трещат. Или щекой небритой потрётся о Пашкину щёку, рукою потреплет по голове, снова прижмёт к себе и приговаривает: «Ах ты, барахло ты маленькое! Будорага ты такая. Ты откуда ж такой взялся мне на старость, а?»

Да и Пашка довольный. Хоть и брыкается для вида, однако же сам радуется дедовским ласкам. Дед крепкий, колючий, пахнет «Шипром» и дегтярным мылом. Родной из самых родных. И вообще они с дедом друзья. Уйдут с утра на речку или в лес. Баба Зоя вечером встречает у калитки и приговаривает, качая головой: «Ну, загуляли так загуляли. Айдате-ка исть, ребятня! И ты тоже, Вася, хорош. Сам голодный и ребёнка моришь. Что старый, что малый…»

«Хорошо на солнце у речки валяться на тёплых досках. Вот так с мальчишками накупаешься, бывало, до дрожи и выберешься на мостик: лежишь, греешься. Речка Омка вроде такая же, как и эта, неширокая. Вода только потемнее да берега повыше. Ещё та – омская, сибирская, а эта питерская. Эх, Омка-Омка… Жили на Омке, гуляли, стирали, рыбу тоже ловили. И дружили на Омке, и влюблялись».

Была когда-то жизнь… До войны ещё жива была мама. Жили с сестрой и братом на улице Госпитальной. Домик старенький от отца остался. Отец приходил с работы в военном френче, высокий, красивый, со своим густым отцовским запахом. Мама встречала пирогами. На стол поставит, а супу сначала нальёт отцу-кормильцу. И лучший кусок мяса и горбушка хлебная – тоже сперва ему. Но тайком от всех подложит маленькому Ваське в тарелку мозговую косточку. Щуплый был младший сынок, дохлый, сердце у матери разрывалось.

Еду разложит, сама сядет за стол, но не ест, а всё на отца смотрит. Потом, когда отец встанет, подойдёт, обхватит его и сама головой к груди прижмётся. Маленькая была, едва отцу по грудь. И отец рукою её за плечи сгребёт, обнимет. Какое же это было светлое и счастливое время! Главное, что все были живы.

Рано совсем умерла мама. Сердце остановилось, упала и умерла. Васька пятилетний стоял у гроба. Рядом стоял отец, дрожал подбородком. Молча всех троих детей обнимал большущими руками, прижимал к себе. Бабы выли…

Незадолго до войны отец привёл в дом мачеху-красавицу и ушёл на фронт, поручив ей детей. Уходил – радовался: хорошо, что женился, дети не останутся без призора. А потом прилетела похоронка, и мачеха тут же прогнала всех троих. Сначала просто кормить перестала. Потом сошлась с каким-то прохиндеем. Мелкий, тонконогий, с противными усиками, он работал на продовольственном складе. Пошла в доме пьяная кутерьма с криками и руганью. Ваську с сестрой и братом выселили в холодные сени: «Небось не замёрзнете…»

Завернутся они на ночь в старые платки, укроются польтами да рогожками, прижмутся друг к дружке. Брат с сестрой спят, а Васька лежит и мечтает: дверь будто бы в сени открывается, заходит отец, берёт Ваську на руки, трётся небритой щекой о щёку и говорит: «Наврала она вам всё. Не было похоронки. Я живой». И мама будто бы за спиной его стоит. Тоже вернулась…

Перед самой Победой брата в тюрьму посадили. Подрался с кем-то на рынке, а когда в милицию забрали, то в кармане пистолет нашли. Сестра потом всю жизнь не могла себе простить, что не уберегла, не доглядела. Она ещё во время войны работать пошла, надо было младших как-то тянуть, а потом сразу же замуж вышла. Муж у неё вроде неплохой был – секретарь комсомольский на заводе, хотя слегка и задавалистый. Всё Ваське говорил, чтобы шёл учиться. Это потом уже он, Василий, своим детям образование дал, добился, чтоб все трое институты закончили. А он – нет и всё! Свой ум был, тогда казалось – правильный. Сестра упрашивала, плакала, хотела Василия к себе взять, чтобы по братней дорожке не покатился. Да он не дался. Сам, решил, проживу. Как четырнадцать стукнуло, устроился на пароход матросом. Грузились продуктами в Омске, шли из Иртыша в Обь и дальше в Обскую губу на север. Хорошее было время. Тогда казалось: главное – сытым быть, а на пароходе продукты были.

Однажды вернулись в Омск на погрузку, а Василия скрутил аппендицит. Вышел из больницы – пароход ушёл уже. Куда деваться? Пошёл к себе на Госпитальную. Усатенькому кулак под зубы поднёс – окреп в матросах-то – и комнату занял, в которой до войны жили. Мачеха кричать кинулась, запустил в неё тем, что под рукой было. «Убью», – сказал. Та знала про брата, испугалась. Ну и стал жить. Паёк у него оставался на первое время, потом пошёл в строительное управление, взяли помощником на паровой экскаватор – уголь в топку кидать, – а там уже и свой паёк дали. Так он вернулся на свою Омку.

Пашка вот смешной тоже. Придумал что-то про линя этого. Линь-то ведь рыба обычная. Весу в ней бывает с полкило, и то редко. Линь – это как карась, только весь в слизи. А вот налим – другое дело, это приличная рыба. Весом килограмма под два-три можно поймать. И вкус как нынешней трески. Только на удочку редко идёт. Идёт, конечно, но ближе к осени. А летом налима в корягах руками ловят.

Надо же, как Пашка: про рыбу и про любовь завёл. А ведь через эту рыбу, можно сказать, вся любовь и получилась. Да-а. Вспомнилось…

На Омке сидели также на досках с парнями. Тепло было, как сейчас, начало августа, воскресенье. Тут девчонки подошли. Все вроде наши – кто с Ремесленной, кто с Марата, кто опять же с Госпитальной. А одна с ними новенькая. Потом узнал, что из деревни недавно в город приехала. Маленькая, сероглазая, носик уточкой. Из-под платочка – светлые кудряшки. И главное, подошли девчонки, остановились, болтают да семечки лузгают, а она не лузгает и всё чего-то на Василия поглядывает. Даже так вроде стрельнет глазами, улыбнётся и снова подружек слушает.

А в это время рядом с мостиком Федька соседский в воде чего-то шарился… Ботинок, что ли, утонувший искал? И вдруг как закричит: «Мужики, налима видел! Вот ей-богу налим, причём здоровенный!»

Парни повскакали с досок и в воду. Девчонки ближе подступили – зыркают, а парни возле мостика в воде под корягами щупают. Каждому охота налима поймать. И Василий под мостком среди брёвен ищет, а сам всё наверх поглядывает – как там сероглазая? Только глянет, а она уж сама на него смотрит. Поймает Васькин взгляд, губами одними улыбнётся и глаза отводит.

И тут чудо случилось – ухватил Василий того налима. Ухватил крепко, выдернул из воды и на мостик бросил. Девчонки как завизжат все в голос и – врассыпную. Одна сероглазая только стоит, а прямо возле её ног на досках налим колтыхается.

Ну что тут? Герой! Подтянулся Василий, не спеша вылез из воды, сел рядом, голову поднял и смотрит ей в глаза. А она на девчонок, да так, что понятно: это не просто герой, а её герой. И девчонки тут же подбежали, обступили, гомонят: «Всё, Зойка, это Васька калым тебе принёс. Теперь можно сватов засылать». Вот тебе про любовь и про рыбу.

Ходили потом, гуляли и вдоль Омки, и за палисадами. Василий, как придёт со смены, ополоснётся и бегом к берёзке. Стояла такая берёза у реки, на ней парни девчонок качали. Макушку наклонят, девчонку посадят и качают. Там Зоя и ждала его каждый вечер. Пирогов принесёт, молока. Уйдут подальше, сядут на берегу, он ужинает, она смотрит.

– Что, Вась, может, невкусно?

– Вкусно, – улыбается. – Хорошо стряпаешь, давно я домашнего не пробовал.

– Для тебя старалась, Васенька.

– Ну, я тогда этот пирог доем.

– Ешь-ешь, завтра ещё рыбник испеку.

– Рыбник? Из того налима, что ли? – опять улыбается.

Он ест, а она сидит рядом. Травинку грызёт. Руку протянет, поправит на лбу ему вихор непослушный или на шее жилку потрогает, натужную после работы. Потом встанут, возьмутся за руки – и пошли куда-то вдаль, в сумерки, в темноту. У чужого забора под деревом остановятся. Он обнимет её, прижмёт к себе… Целый вечер целуются, до самой ночи, да так, что никак не нацеловаться. А через месяц пошли в загс и расписались.

Задумался дед:

«Да-а… Смешной Пашка. Целоваться ему неохота. Вот дожить бы да посмотреть, как он сам с девушкой по этому бережку за ручку гулять будет. Петька вон с Машей уже гуляют: видел вчера, и Зоя видела. А Маша хорошая девушка. И Зое нравится. Может, хоть на Петькиной свадьбе ещё погуляем…

Хе! Родители у него, вишь, никогда не целуются. Да сколько раз отца их и мать на лестнице ловил! Старшие-то сын и дочка давно обженились, разъехались, а младшая одна осталась. Школу закончила и только в институт поступила – тут же с парнем познакомилась. Из того же института был. Она на первом, он на третьем.

Идёшь с работы зимой. Зайдёшь в подъезд, к себе на этаж поднимешься. Слышишь, на площадке этажом выше шёпот. Пройдёшь ещё полпролёта, кашлянешь, заглянешь. Кинутся друг от друга, как коты ошпаренные. Сам-то, зять, молодой ещё был парнишка. Это сейчас он Пашкин и Петькин отец, профессор и писатель, да в Питере живёт, да тестя с тёщей к себе забрал на старости лет. А тогда – пацан. Смутится, порозовеет, но соберётся с духом, поздоровается:

– Здравствуйте, Василий Егорыч.

А дочка вся красная стоит, губы кусает. Зыркнешь на неё:

– В институте была?

– Да-да. Здравствуй, папа. Скажи маме, я скоро.

– Ужинать-то идёшь?

– Да-да. Садитесь. Приду сейчас.

Домой зайдёшь. Зоя встречает:

– Ну что, Вася? Наши-то на лестнице?

– А где ж им быть, Зоинька. Это тебе не Омка.

Умоешься, пройдёшь на кухню: пироги стоят, Зоя суп наливает. Сядет напротив, сама не ест, смотрит. Только ложку ко рту поднесёшь:

– Что, Васенька, может, невкусно?

– Вкусно, Зоинька, вкусно.

И всю жизнь так.

Вот и просидишь с Зоей вдвоём целый вечер, а третья тарелка всё пустая стоит, дочка к ночи только домой возвращается. Выйдешь в прихожую. Ругнешь, конечно, для порядку, а Зоя тут же: «Себя вспомни».

А через месяц-другой пришли вдвоём уже: «Василий Егорыч, Зоя Ильинична, мы любим друг друга, хотим пожениться»».

– Дед, клюёт! – слышит Василий Егорыч пронзительный Пашкин шёпот. – Ли-и-инь!!! – кричит Пашка, вскакивая на ноги и размахивая подвернувшейся под руки кепкой.

автор песни-Майк Науменко, исполнитель — бит-квартет «Секрет»

Текст песни:
Субботний вечер, и вот опять
Я собираюсь пойти потанцевать
Я надеваю штиблеты и галстук-шнурок,
Я запираю свою дверь на висячий замок,
На улице стоит ужасная жара,
Но я буду танцевать буги-вуги до утра.
Я люблю буги-вуги
Я люблю буги-вуги
Я люблю буги-вуги
Я люблю буги-вуги
Я люблю буги-вуги я танцую буги вуги каждый день.
Но что-то не так!
Ты просто одинок! Так вот
И тут я совершаю телефонный звонок.
Я набираю твой номер, я говорю тебе: — Привет,
Мы не виделись, наверно, сто тысяч лет.
И если тебе нечем вечер занять,
То почему бы нам с тобой не пойти потанцевать?
Ты любишь буги-вуги.
Ты любишь буги-вуги.
Ты любишь буги-вуги.
Ты любишь буги-вуги.
Ты любишь буги-вуги,
Ты танцуешь буги-вуги каждый день.
В дискотеке темно, вертят огни,
Танцуем мы, и танцуют они.
И если ты устала, то присядь, но ненадолго —
В сиденьи на скамейке, право, нету толка!
Новую пластинку ставит диск-жокей,
Я тебя приглашаю танцевать,
Ей — Ей!
Мы любим буги-вуги.
Мы любим буги-вуги.
Мы любим буги-вуги.
Мы любим буги-вуги.
Мы любим буги-вуги,
Мы танцуем буги-вуги каждый день.
На мели вы налима лениво ловили,
Меняли налима вы мне на линя.
Любя не меня ли, вы мило молили,
В туманы лимана манили меня.
Мы любим буги-вуги.
Мы любим буги-вуги.
Мы любим буги-вуги.
Мы любим буги-вуги.
Мы любим буги-вуги,
Мы танцуем буги-вуги каждый день.
Буги-вуги каждый день.
А — А — А
Буги-вуги каждый день.
А — А — А
Буги-вуги каждый день.
А — А — А
Буги-вуги каждый день.
Мы любим буги-вуги,
Мы танцуем буги-вуги каждый день.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *