Отец таврион батозский

Село? И что мы там забыли, спро́сите? Вот и я понятия не имела, куда направляюсь. Село так село, день чудесный, пейзажи вокруг красивые, так не все ли равно, куда везут… И даже когда приехали, когда выгрузились у Никольского храма, еще не пришло понимание, что место непростое, еще глаз выхватывал в первую очередь деревенскую экзотику: те самые поля с пасущимися коровами – этакую идиллию-пастораль, старый брошенный дом в густом бурьяне… Классический восторг зеваки-горожанина с фотоаппаратом.
Это ведь именно из Филипповского тот изумительный вид, что задал настроение всей серии рассказов о поездке по Владимирщине.
Храм? А что храм? Мы ведь уже видели в тот день храмы, и еще увидим… да и мало ли у нас церквей, чтобы охать от каждой… Да, для села вполне монументальна, конечно, и красива, но почему мы приехали именно сюда?
А потом мы спустились к источнику и… …и что-то внутри сработало, толкнуло, распустилось в странное чувство. В общем, такие ощущения я описывать не умею и не знаю, надо ли, все же это очень интимно и глубоко, скажу только, что испытала подобное не я одна. Даже если не верить в религиозном понимании этого слова, не ощутить трепета у источника, которому больше 600 лет, не получится. Вода из него почиталась на Руси как Иорданская, развозилась в бочках по всей стране – уму непостижимо! Стоишь – и мурашки по спине…
Вода? Попробуйте мне просто поверить, что за 53 года своей жизни я такой воды не пробовала никогда. Уже сейчас, когда искала подробности про это место, прочла чей-то отзыв, в котором слова настоятеля Свято-Никольского храма отца Стахия: «Это не вода, это миро! Идите, пейте, облейтесь…». Чистая правда!
Отец Стахий – отдельная история. Старец. Мы ведь привыкли, что старцы – это где-то там, в глубине веков, а сегодня таких не бывает. Своими словами мне сказать нечего, тем более не видела я его, но то, что прочитала, меня впечатлило очень, поэтому оставляю прочитанное на память.
«Отец Стахий (Минченко) – настоятель Свято-Никольского храма
Святая обитель находится в селе Филипповское, что во Владимирской области. К старцу Стахию приходят люди, желающие услышать его вдохновенные проповеди и попросить помолиться за исцеление от наркотической, табачной и алкогольной зависимости.
Станислав Минченко, ныне настоятель Свято-Никольского храма, появился на свет в 1942 году в селе Сухая Березовка. В детстве он был самым простым деревенским мальчишкой, которого мать воспитывала в строгости и послушании. При этом решение стать студентом духовной семинарии к отцу Стахию пришло не сразу, ведь он был воспитан в советских атеистических традициях. В годы молодости он успел отслужить в армии и даже поработать водителем на Нововоронежской АЭС.
Но однажды, посетив Троице-Сергиеву Лавру, Станислав Минченко понял, каким является его истинный путь, и поступил в духовную семинарию, где ему приходилось учиться заочно, совмещая постижение азов православия с работой на кирпичном заводе.
В 1992 году отец Стахий пришел служить в Свято-Никольский храм, который на тот момент находился в состоянии упадка. Протоиерею стоило больших физических и духовных сил, чтобы восстановить святую обитель, превратив ее в настоящее «чудо российской глубинки». И сегодня в храм по праздникам и в будни съезжаются верующие за всех концов страны. Они жаждут утешения и ищут помощи в борьбе с курением, алкоголизмом и наркоманией.

Самозабвенный труд отца Стахия не остался без внимания. Протоиерей был удостоен высоких наград от РПЦ, в том числе ордена равноапостольного князя Владимира III степени, орденов Андрея Боголюбского, Благоверного князя Даниила Московского III степени и Святителя Димитрия, митрополита Ростовского.
Старец Стахий сегодня несет свет и утешение страждущим, но и сам он не раз посещал святые места – Кипр, Афон, Египет, остров Кафру. И везде, где бы он ни был, батюшка молился обо всех прихожанах Свято-Никольского храма, но более всего о детях.
Несмотря на то, что храм вмещает 1,5 тысячи человек, в праздники он просто переполнен. К старцу Стахию приезжают для беседы верующие не только из России, но и из других стран. Иногда за день он успевает побеседовать с полутысячей прихожан, призывая их молиться, верить и чаще посещать храм».
И на этом явно надо бы пост закончить, ведь вторая увиденная сторона Филипповского просто неприлично не совпадает с этой, возвышенной и серьезной, но… пусть будет жизнь, как она есть) Помните то, первое фото, про которое я сказала выше? Сделано оно с моста через Шерну, с мосточка, я бы сказала) Вот только дома, опять же, выяснилось, что мосточек не простой, что это часть Стромынского торгового тракта. Да-да, Стромынка – это отсюда, от обычной колеи среди лугов, вот только пройти по ней хоть немножко не удалось, охрана была – ой!
Моделей рогатых было много, и попозировать они были непрочь, оставалось лишь давать команду на «вылет птички»))
И москвичи ее азартно давали, ага)))
А весь рассказ идет к концу, остался всего один кусочек)

Каждый из нас хотел бы встретить в жизни старца. Но обычно мы их не встречаем. Поэтому начинаем в своем воображении наделять разными, порой фантастическими, качествами. Каковы старцы на самом деле? Каков дух старчества? Ответы на эти вопросы вы почерпнете из рассказа протоиерея Владимира Волгина, настоятеля храма Софии Премудрости Божией в Средних Садовниках. Опыт прикосновения к подлинному старчеству, полученный уже давно, действует в жизни отца Владимира по сей день.

Протоиерей Владимир Волгин. Фото Сергея Амиантова

Протоиерей Владимир Волгин
Родился в 1949 г. в семье служащих. Родители были неверующими, и никого из четырех детей не крестили. Окончил политехническую школу с физико-математическим уклоном, учился на режиссерских курсах Всесоюзного телевидения. В 1969 г. принял крещение. После телевидения работал экскурсоводом в Останкинском Шереметьевском музее «Творчество крепостных». С 1972 г служил алтарником в разных храмах Москвы. В 1979 г. рукоположен в диаконский и в иерейский сан архиепископом Курским и Белгородским Хризостомом. До 1995 г. служил в деревенских храмах епархии. Заочно окончил Московскую духовную Семинарию и Академию. В 1995 г. по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия II переехал в Москву с определением быть настоятелем храмов Софии Премудрости Божией в Средних Садовниках и сщмч. Антипы на Колымажном дворе.

— Отец Владимир, Господь сподобил вас знать нескольких старцев. Назовите, пожалуйста, их имена?

— Это архимандрит Иоанн (Крестьянкин), схиигумен Савва (Остапенко), схиархимандрит Алипий (Воронов) из Псково-Печерского монастыря, архимандрит Серафим (Тяпочкин), архимандрит Авель (Македонов), архимандрит Таврион (Батозский), архимандрит Ипполит (Халин), архимандрит Кирилл (Павлов). С этими старцами я по милости Божией имел общение. Они оставили неизгладимый след в моем сердце. Их молитвенное участие и советы очень помогали и помогают мне. Этот опыт бесценен, его трудно отсортировать из книг. Этот опыт старцы передавали своими словами и своими поступками.

Власть имеющий: архимандрит Алипий (Воронов)

— Прежде вы уже рассказывали об архимандрите Иоанне и о схиигумене Савве. Если не возражаете, продолжим наш разговор о старцах Псково-Печерского монастыря?

— Я помню, когда в первый раз, в конце 60-х, мы с братом и его супругой приехали в Псково-Печерский монастырь, то мы встретились с еще игуменом (потом он стал схиигуменом) Саввой, который на меня произвел огромное впечатление. Меня поразили его светлый взор, ясное лицо, особый голос; его глаза проникали в самое сердце. Отец Савва предлагал моему брату, который сейчас служит священником, а тогда был художником, обвенчаться (они были на тот момент с супругой не венчаны). Ну, собственно, на этом наше первое знакомство и закончилось.

На следующий год мы снова вместе с братом и его женой приехали в Псково-Печерский монастырь. В то время наместник, архимандрит Алипий (Воронов), несмотря на советские годы, совершал очень серьезную реставрацию обители, находившейся до него в упадке. Почему я начинаю с отца Алипия? Потому что если он и не «старец», то во всяком случае человек высокой, праведной и чистой жизни. И, конечно, ему было очень многое открыто. На таких людях, как он, держится и Русская Православная Церковь, и наше государство.

Архимандрит Алипий (Воронов)

Отец Алипий был человеком удивительным. Как о Христе говорили, «власть имеющий», так можно было сказать о нем — «власть имеющий» наместник. Он прошел войну, окончил Грековскую студию, был талантливым художником, посвятил себя монашескому служению. Удивительным образом Господь сохранил ему жизнь на войне. Когда он уходил, мама повесила ему на грудь образок Пресвятой Богородицы и сказала: «Если тебе будет худо на войне, обращайся к Пресвятой Богородице, Она тебе поможет».

И вот однажды он вместе со своим отрядом оказался в окружении немцев. В окружении, из которого невозможно было выйти. Он взмолился ко Пресвятой Богородице. Вдруг появилась пожилая Женщина и говорит: «Что, сыночки, заблудились? Давайте я вас проведу». Это было в лесу. И Она повела их тропками, немецкая речь исчезла, послышалась русская речь. Стало ясно, что отряд, вместе с главой отряда, будущим архимандритом Алипием, выведен из окружения. Отец Алипий спросил: «Как мне отблагодарить Вас, матушка?», на что Женщина ответила: «Ничего, сыночек, ты Мне еще послужишь».

Это я лично слышал от отца Алипия, который заканчивал этот краткий рассказ словами: «Вот я и служу Пресвятой Богородице» (ведь Псково-Печерский монастырь посвящен Успению Пресвятой Богородицы). Когда он умирал, ему явилась Божия Матерь. И он просил кисти и краски для того, чтобы запечатлеть Ее дивный образ. В этой радости он предал свой дух Господу.

Почему я говорю, что отец Алипий был как «власть имеющий»? Когда он приехал в Псково-Печерский монастырь, были готовы все документы к закрытию обители. И ныне покойный, а тогда архидиакон и бессменный казначей монастыря (впоследствии архимандрит) Нафанаил говорит ему: «Отец Алипий, ознакомьтесь, пожалуйста, с документами на закрытие монастыря». А документы были подписаны самим Никитой Сергеевичем Хрущевым! Отец Нафанаил приносит документы, и отец Алипий, не глядя, распоряжается: «Брось в печку». На что отец Нафанаил резонно замечает: «Но ведь мы же подвергнемся гонению. Вас, отец Алипий, посадят в тюрьму…» Документы были брошены в печку. Сгорели.

Отца Алипия вызвал уполномоченный по делам религии Псковской области: «Вы познакомились с документами на закрытие монастыря?» Отец Алипий, как это сейчас говорят «на голубом глазу», недоумевает: «Какие документы?» — «Да, вот, на закрытие монастыря, подписанные Никитой Сергеевичем Хрущевым». — «Новый наместник — новые документы. Я велел их сжечь». — «Как сжечь? Мы вас в Сибирь…», и давай угрожать! Отец Алипий взял свой наместнический посох, стукнул им изо всей силы по столу и сказал: «Не Вы меня упечете в Сибирь, а я Вас упеку в Сибирь».

Уполномоченный остепенился, устрашился перед таким несокрушительным духом отца Алипия и, по всей видимости, почувствовал, что в этих словах есть правда. А кто знает? Отец Алипий воевал в чине то ли офицера, то ли подполковника, прислан в Печоры из Москвы (из Троице-Сергиевой Лавры), кто и что за ним стоит…?! Так монастырь был сохранен в лютые хрущевские времена.

Отец Иоанн (Крестьянкин). Фото: pskovo-pechersky-monastery.ru

У многих верующих людей есть что вспомнить о благодатном старце из Псково-Печерского монастыря – отце Иоанне Крестьянкине. Вот и наша знакомая баба Шура вспоминала, как в советское ещё время решили они с подругой поехать в Печёры и взять благословение отца Иоанна. Рассказ её представляет интерес. «Когда собрались ехать, Зинаида, попутчица моя, говорит:

– Я платков вот накупила.

– Да зачем тебе столько, что ты с ними делать-то будешь?

– В Пскове продам – хоть дорогу оправдаю.

А я думаю: куда мне этим заниматься? Торговать я не умею, да и едем-то не на базар, а в монастырь. Вот приехали, пошли на утреннюю службу. После службы выходит отец Иоанн, а народ уже выстроился, ждёт его благословения. Он идёт, благословляет, просфорки раздаёт. Мне тоже дал. Зинаида стоит возле меня – и тоже руку протянула. А отец Иоанн мимо неё проходит. Она ему говорит:

– А меня, батюшка, почему не благословляете?

– А зачем тебе? Платки ты уже продала, дорогу оправдала».

У ИСТОЧНИКА

Недавно довелось мне заехать к источнику святителя Николая в одном подмосковном селе. Обычно у источника толпится много народа: кто набирает воду, кто обливается целебной водой в кабинке. А на этот раз я приехал уже вечером, в полной темноте. Храм был закрыт, вокруг ни души, идти нужно через старое кладбище. Когда спустился к источнику, увидел, что кто-то уже набирает воду, подсвечивая себе фонариком. Передавая друг другу ведро и воронку, познакомились. Андрей оказался верующим человеком, из Электроуглей. Вдруг зазвонил мобильный. Андрей стал разговаривать: «Ну и что? Да нет. Нет. Всё нормально». Усмехнулся и положил трубку. Я понял, что звонили ему из машины, которую я видел у ворот храма: беспокоились за него, видя, что к источнику кто-то пошёл. Что ж, время сейчас тревожное, родных можно понять. А мы с Андреем разговорились:

– А в храм сюда ходите иногда? Отца Стахия знаете?

– Ходим, здесь Электроугли недалеко. А отец Стахий, хотите верьте, хотите нет, спас жизнь моей жене.

– Почему не верить, батюшка многим помог.

– В 2004 году моя жена случайно поцарапала ногу. Не обращала на неё внимания, пока не начался гнойный процесс и не возникла флегмона. Врачи бились над нею без результата. Дело дошло до того, что она впала в кому и в таком состоянии находилась уже три недели. Врачи от неё отказались и сказали: «Сделать ничего нельзя. Если во что-то или в Кого-то верите,– действуйте сами». Мы поехали к отцу Стахию, привезли его к жене в реанимационную палату. Он отслужил молебен у её кровати. Хотите верьте, хотите нет, на следующий день, она очнулась – и пошла на поправку. Это она мне сейчас звонила.

Слава Богу, что в России ещё есть такие батюшки, чьи молитвы слышит Бог. Выслушав Андрея, я вспомнил, что храм, около которого мы стояли, отец Стахий тоже спас. Ведь храм XIX века был сильно разрушен, и Общество охраны памятников дало уже согласие на снос церкви. Один отец Стахий не сдался. По благословению владыки он с молитвой взялся за дело – и всего за несколько лет восстановился красавец-храм. Теперь от желающих попасть в него – отбою нет.

КУДА СПЕШИМ?

У преподобного Серафима Вырицкого была любимая внучка, Маргарита. С детских лет она воспитывалась на примере его святой жизни, до самой смерти святого Серафима ухаживала за ним, выносила и устанавливала на яблоньке икону преп. Серафима Саровского, когда её дедушка выходил помолиться на большом камне в саду, подражая Серафиму Саровскому, молилась с дедушкой ещё младенцем. С преподобным преподобен будеши… Когда она стала работать врачом в очень престижной больнице, куда не могли попасть простые люди, она многим из них помогала устроиться в больницу, лечила сама. Когда её пытались чем-то отблагодарить, она неизменно говорила: «Нет-нет! Я счастлива тем, что могла помочь Вам». Это были не её больные, но она бескорыстно помогала им. Серафим Вырицкий перед смертью обещал ей встречу на небесах, и теперь, когда её не стало, она, верится, пребывает в святых обителях – рядом со своим дедом. В наши дни видишь иное: на приёмах у врачей, которые обязаны лечить своих пациентов, зачастую из них «выколачивают благодарность», а в противном случае вовсе не лечат, а порою и калечат. С каким-то озлобленным упорством и в лукавом единодушии корпоративной морали эти люди прокладывают себе дорогу… куда? Неужели в небесные обители? Преп. Серафим Вырицкий ещё в 1940-е годы сказал о нашем времени: «Придёт время, когда не гонения, а деньги и прелести мира сего отвратят людей от Бога, и погибнет куда больше душ, чем во времена открытого богоборчества». Не только врачам, но и всем нам – не пора ли задуматься об этом? Если каждый на своём месте не станет бескорыстно и с любовью работать для ближних, погибнут наши души, погибнет и Россия.

В РАСЩЕЛИНАХ ЗЕМЛИ…

Есть жития, вырастающие в целые книги. Но что-то величественно-страшное кроется в двух-трёх строчках житий тех святых, которые скрыли свой подвиг от мира. Мы их почти не знаем и не помним, разве что поминаем их имена на службе, когда священник говорит: «… их же память ныне совершаем»… Таких святых много в Киево-Печерском патерике. «Преподобный Аммон, затворившись в пещере, своими подвигами попрал все вражия коварства. Преставившись душою ко Господу, обрёл в Нём вечный покой». В самом деле, что можно сказать, если человек 30-40 лет провёл в полном молчании и затворе под землёй, а потом умер? Этот подвиг невидим и неописуем, в нём для нас, живущих в мире, нет «событий». Но в том-то и дело, что «события» шли беспрерывной чередой, имели свои ускорения, взрывы и затишья – каждый день, неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом… И так до самой смерти… Только об этих событиях не узнал никто в мире. Только Бог. Нам ведомо, что по молитве преподобного Сергия Радонежского русские выстояли на Куликовом поле. Но мы не знаем, какие благодеяния приняла Русь Святая по молитвам тех людей, которые с любовью принесли в дар Богу солнечный свет, свежий воздух, человеческую речь… У нас такие подвижники не числятся в числе «великих». А у Бога? Великая тайна. Недаром Святые Отцы призывают не сравнивать высоту подвигов.

Заветы старцев

Я счастлив, что пришлось увидеться с живыми святыми. Сейчас мир оскудел и один митрополит говорил мне не так давно, что старцев больше нет. Есть лже-старцы или младостарцы. Я, правда, смотрю, более оптимистично. Я считаю, хотя, может быть, и не прав, но дерзновенно считаю, что старцы еще есть, только мы их не знаем. И, наверное, они растворяются в молитве за весь страждущий и погибающий мир.

— Отец Владимир, как можно отличить подлинного старца от младостарца? Мерило старчества это прозорливость?

— Старцы, старцы… сказать, что, прежде всего, они — прозорливцы? Это, безусловно, тот дар, который присущ старцам. Но это не главный дар. Нестяжатели? Это тоже не главный дар. Люди, желающие или готовые пойти на мученичество — и это не главный дар. Потому что самым главным дарованием в нашей вере православной является стяжание Бога. А кто есть Бог? Апостол Иоанн Богослов говорит: «Бог есть Любовь». И вот подлинные старцы, они — богоносцы. Они обладают невероятной божественной любовью в отношении ко всем людям, которые встречаются или не встречаются им. Они молятся за весь мир. Всех тех старцев, которых я знал, отличала любовь. Это самое главное свойство человека, стяжавшего Бога.

Апостол любви Иоанн Богослов. Икона середины XIX века.

Вот я — говорю о себе, о своем опыте — стремлюсь любить людей, и каждый из нас, христиан, должен стремиться любить людей. Я стараюсь ко всем доброжелательно относиться, и каждого, кто нуждается в беседе со мной, я принимаю с искренней человеческой любовью. Но любовь человеческая ограничена. А любовь божественная —бесконечна. Почему я начал с того, что главное не прозорливость, а любовь? Об этом говорит ведь и апостол Павел в послании к Коринфянам: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, тогда я медь звенящая или кимвал звучащий. Если я имею дар пророчества и знаю все тайны, так, что могу и горы переставлять, а любви не имею, то нет мне в том никакой пользы. Если я отдам тело свое на сожжение, а имущество свое раздам нищим, а любви не имею, то я ничто.

Самое главное — любовь. И пребывают сии три: вера, надежда, любовь. Но любовь из них больше». Божественная любовь — она не «тотальная», она не совершает насилия над душой, оставляя за человеком право свободного выбора. Божественная любовь соучаствует, скорбит, желает добра. Вот такой любовью обладали и обладают истинные старцы.

— Отец Владимир, всем старцам присуща добродетель смирения. Что это за добродетель и возможно ли человеку, который по своей натуре несмиренный смирению научиться?

— Смирение — это «с миром». С миром по отношению к кому? Конечно, в первую очередь к Богу. «Мир Мой даю вам»,— говорит Господь Иисус Христос, то есть это совершенно особая добродетель, которая дается святым людям. Это мир с Богом, а раз мир с Богом, значит, мир и со всеми людьми, которые тебя окружают.

Схиигумен Савва (Остапенко)

Эта добродетель не может быть воспитана. Мы можем заниматься ее воспитанием в себе, но дается она Богом. Мы можем лишь стремиться к стяжанию мира, к стяжанию благодати Духа Святого. Стяжатель благодати Духа Святого и есть человек «с миром», смиренный, находящийся в согласии и с Богом, и с людьми.

— Еще одна проблема современного человека — повседневное осуждение, к которому мы так привыкли, что даже его не замечаем. Мы осуждаем не только людей, которые, может быть, действительно, нас обидели, но политиков, прохожих — да кого угодно, людей, которые не имеют к нам лично ни малейшего отношения. К каким последствиям приводит такое осуждение?

— Когда я впервые приехал в Псково-Печерский монастырь, и познакомился там с будущим схиигуменом Саввой, и ему генерально исповедовался, он мне сказал: «Я тебе, Володя, даю заповедь, которая тебе покажется очень легкой. На самом деле это делание всей жизни — не осуждай людей». Через пень-колоду я начал исполнять это послушание. Если бы я с ревностью отнесся к его исполнению, то, наверное, достиг бы большего. Но точно могу засвидетельствовать, что неосуждение — это путь к стяжанию любви.

Так складывались обстоятельства, что и мои родные не давали мне особенно осуждать других. Как только у меня возникало поползновение в сторону осуждения, то близкие заступались за тех, кого я хотел осудить. Но если человек с осуждением (которое не присуще нашей душе, это искажающее природу души свойство) не борется, то в него вместе с осуждением вселяются раздражение, несогласие, злоба… А это уже путь гибели души.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Гордыня начинается с осуждения. Ведь если я осуждаю человека, то я предпочтительнее отношусь к себе и ставлю себя выше над тем человеком, которого осуждаю. Я считаю себя умнее его, и мне кажется, что будь я на его месте, то я бы сделал так и так, и все бы переиначил, и мир вокруг благодарил бы меня. А когда же станешь на «его место», то видишь полное свое бессилие и обнуление.

Когда я стал священником, отец Иоанн (Крестьянкин) мне посоветовал (я думаю, что это не только священников касается): «Будьте предельно строги к себе, к своим поступкам, к своей жизни и предельно великодушны к поступкам окружающих вас людей».

* Запись 2006 года. Сохранены особенности речи отца Авеля.

Беседовала Александра Никифорова

Фотографии — из открытых интернет-источников.

Архимандрит Таврион

Архимандрит Таврион (Тихон Батозский) (10 августа 1898, Краснокутск, Харьковская губ. – 13 августа 1978, Валгунде, Латвия) – духовник Свято-Преображенской Пустыни (Валгундская волость Елгавского района), православный миссионер.

Родители назвали его Тихоном. Он был шестым ребенком из десяти сыновей казначея городской управы в небольшом городке Харьковской губернии. С 8 лет Тихон прислуживал в храме и мечтал уйти в монастырь. Родители надеялись направить мальчика на другую стезю и отдали учиться в учительскую семинарию. Но после ее окончания Тихон все равно стал послушником в знаменитой Глинской пустыни. Отслужив в армии в Первую мировую, Тихон вернулся в родную обитель. В 20-м году принял постриг в монашество с именем Таврион.
Это было время гонений на Церковь и священников. Таврион поддерживал епископа Павлина, которого большевики бросили в тюрьму, боролся с обновленцами, которые пытались «модернизировать» Православие, ездил по отдаленным приходам и привлекал верующих к активной приходской жизни.
Не в меру активный священник был как бельмо на глазу у атеистической власти.
В 1929 году, уже будучи в сане архимандрита, о. Таврион был арестован по обвинению в заговоре против советской власти и отправлен на строительство Беломорканала. Изнурительный труд и существование впроголодь не сломили духа священника. В самые безысходные минуты, когда уже не было мочи тащить тяжелую тачку, его спасала молитва.
После освобождения отец Таврион четыре года вынужден был исполнять долг священника нелегально — служил ежедневную Литургию, исповедовал, причащал, крестил и соборовал верующих втайне от властей. «Доброхоты» написали донос. Святого отца вновь арестовали и приговорили «за создание тайных церквей» к 8 годам заключения в Туринском концлагере Свердловской области. И снова непосильные работы на лесоповале, на скудном пайке, издевательства уголовников.
В 44-м году — пожизненная ссылка в Казахстан. Там стало чуть полегче, но быт был тяжелым, жить приходилось в землянке. Это сильно подорвало здоровье о. Тавриона. Только в 1956 году он был освобожден и реабилитирован как невинно осужденный.

Испытания не только закалили волю, укрепили в вере, но и развили миссионерский дух православного пастыря. Даже Русская Зарубежная церковь, в то время непримиримая к Московской патриархии, признала в отце Таврионе истинного праведника, сродни отцам Оптиной пустыни.
Отец Таврион служил в разных храмах России, а последним его назначением стала Спасо-Преображенская пустынь в Латвии, в Елгавском районе.
Десять лет — с 1968-го до своей кончины 13 августа 1978-го — отец Таврион служил духовником Елгавской пустыни. Его стараниями филиал Рижского Свято-Троице-Сергиева монастыря был расширен и благоустроен. Отец Таврион ежедневно проводил в здешнем храме богослужения и читал проповеди.
Отец Таврион был строг к собратьям и сестрам по Церкви. Сам не знавший ни единого дня отдыха в своей жизни, он пенял нерадивым священникам и монахиням, если те «брали отпуск от Бога». Зато всегда радушно встречал паломников, для них в Пустыньке был и стол, и ночлег, и даже банька.
«В других монастырях к настоятелю и другим чинам никогда нельзя было попасть, а у нас отец Таврион всегда выходил богомольцам навстречу, а их приезжало летом до 200 человек, — вспоминает матушка Олимпиада. — Со всеми поговорит, обедом накормит, даст отдохнуть с дороги, а потом уж на вечернюю службу позовет. Ни в одном другом монастыре такого приема людям не оказывали. Вот они и жертвовали на Пустыньку.
Часть денег мы отсылали митрополиту Леониду, часть — игуменье Рижского женского монастыря, часть шла на благоустройство Пустыньки. Построили кельи и трапезную для паломников, отопление провели, отреставрировали два храма. Прежний владыка — митрополит Леонид — каждый год в день смерти отца Тавриона панихиду по нему служил, а теперь вот про заслуги нашего духовника как-то забыли», — печалится Олимпиада Филипповна.

Вообще-то и при жизни отца Тавриона не все его одобряли. Он, например, просил матушку Олимпиаду выдавать копеечку «болящим», как он называл алкоголиков. Он их жалел и верил, что через помощь от Церкви все равно дойдет к ним Божья благодать. Но нашлись недовольные, которые написали на матушку Олимпиаду анонимный донос — мол, она разоряет монастырь.
Отец Таврион был очень прозорливым человеком, обладал даром читать мысли людей и предвидеть события.

Отец Таврион, который сам в жизни очень много пережил, ради духовной помощи человеку и приобщения его к Богу мог нарушить какие-то церковные каноны, причастить баптиста, перевести молитву со старославянского на современный русский, вставить слово по-латышски. Из-за этого некоторые священнослужители осуждали его, считали, что он подвержен влиянию униатов и обновленцев. Но митрополит всея Латвии Леонид очень ценил архимандрита, после бесед с ним Владыка всегда уезжал из Пустыньки успокоенный и просветленный. Как и сотни верующих, страждущих и болящих, которые искали и всегда находили утешение своим скорбям и страданиям в Елгавской пустыньке у отца Тавриона.

Из воспоминаний об архимандрите Таврионе:
«Многие заранее обдумывали, о чем спросить у старца на приеме. В проповеди на Литургии архимандрит Таврион обычно объяснял прочитанное Евангелие, обращаясь ко всем без исключения. Но в то же время сказанное им было направлено именно к кому-то из стоящих в храме, к состоянию его души. Как рассказывали паломники, они неожиданно для себя получали ответы на свои вопросы, и необходимость идти на беседу к старцу отпадала.
Нередко бывало, что на исповеди старец сам открывал грехи людей и называл паломников по имени.
В те трудные годы духовного голода он так много хотел успеть дать людям, что, несмотря на свой возраст, нисколько не жалел себя. Он всего себя отдавал на служение им, жертвуя собой, своим подорванным в лагерях и тюрьмах здоровьем, своими силами и временем, — всей своей жизнью и даже вечной участью.
У отца Тавриона был миссионерский дух, и он прекрасно понимал, что данное ему Богом время коротко и необходимо как можно больше дать людям в тот момент, когда они приехали к нему за помощью со своими скорбями, болезнями и бедами. Как вспоминают паломники, он всех встречал с радостью, а при отъезде многим давал деньги».

Игумен Евгений (Румянцев)

Первое предложение о канонизации архим. Тавриона (Батозского) (1898–1978), широко известного в церкви исповедника веры, проведшего в советских лагерях и ссылках более 20 лет, подвижника благочестия, возрождавшего церковную жизнь внешне (устроением храмов) и внутренне (проповедью и пастырской работой), прозвучало в Церкви в 1991 году. Тогда православное просветительско-благотворительное братство «Сретение» обратилось с этим предложением в Синодальную комиссию по канонизации святых Русской Православной Церкви. Глава комиссии митр. Крутицкий и Коломенский Ювеналий тогда ответил: собирайте материалы к канонизации.

И сегодня мы можем представить первые плоды этой работы.

Актуальность темы обусловлена явлением опыта жизни и святости новомучеников и исповедников Российских и необходимости исследования и усвоения их опыта борьбы за Церковь, который выразился прежде всего в возрождении и обновлении церковной жизни. В чем же и как именно они явили миру свою святость, и что мы должны унаследовать – т. е. принять и усвоить в своей церковной жизни?

В первую очередь, у нас возникли вопросы к критериям канонизации новомучеников ХХ века, условия жизни и свидетельства которых часто в принципе отличались от обстоятельств жизни христиан первохристианской эпохи, эпохи Средневековья, Нового и даже отчасти Новейшего времени до революции1917 г. Необходимо было выяснить, насколько оправданы сложившиеся критерии канонизации по отношению к новомученикам и исповедникам ХХ века.

В настоящем сообщении мы рассмотрим основания для канонизации архим. Тавриона (Батозского), которые были выявлены нами в его жизни и наследии, а также в свидетельствах о нем.

В качестве источников материалов к возможной канонизации архим. Тавриона (Батозского) нами использовались:

  • публикации проповедей архим. Тавриона (в периодике, в интернет-пространстве, отдельных изданиях), а также аудиозаписи неопубликованных проповедей из архива Свято-Филаретовского православно-христианского института (СФИ);
  • личные воспоминания архим. Тавриона, его письма из ссылок к своим духовным чадам1;
  • опубликованные материалы следственных дел;
  • воспоминания, свидетельства и интервью духовных чад архим. Тавриона и посещавших Пустыньку в 1960–1970-е гг. – архим. Виктора (Мамонтова)2, свящ. Владимира Вильгерта3, свящ. Георгия Кочеткова4, игум. Евгения (Румянцева)5, В. В. Бибихина6, С. С. Бычкова7, А. М. Копировского8, м. Олимпиады (Иус) и др.
  • монографии С. С. Бычкова (2007)9 и В. А. Костиной (2010)10 как попытки наиболее целостного обзора жизни и служения архим. Тавриона.

В качестве материалов для исследования нами рассматривались и тексты со стороны критиков опыта архим. Тавриона. Следует упомянуть труд архим. Иоанна (Маслова)11, а также публикации журнала «Благодатный огонь» и интернет-портала «Русская линия»12. Эти материалы свидетельствуют как об особенностях восприятия духовного опыта архим. Тавриона, так и о разномыслиях в нашей Церкви, в том числе по отношению к прославлению тех или иных новых святых ХХ века.

Происхождение критериев канонизации. Вопросы к критериям канонизации новомучеников и исповедников ХХ века

Термин «канонизация» происходит от греч. κανονίζω — регулировать, определять, узаконивать. В Священном писании мы не находим ни понятия канонизации, ни понятия причисления к лику святых, но видим иные, соотносимые по смыслу и духу понятия. Во-первых, понятие признания святости, которая восходит к своему источнику – Богу, от Которого исходит всякая святость13. Во-вторых, понятие почитания в народе Божьем (Церкви) тех, кто достиг совершенства (святости) жизни – учителей, наставников: «Поминайте наставников ваших, которые проповедовали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их». (Евр 13:7). Таким образом «поминание» и почитание наставников предполагало внимание к образу их жизни и кончины, а также подражание их вере. В Апостольских посланиях мы встречаем видение, что все христиане, призванные ученики Христа – святые: «Приветствуйте друг друга лобзанием святым. Приветствуют вас все святые» (2 Кор 13:12) и др. Святой в древней церкви – человек, сознательно ступивший на путь Христа, и этим он уже искупляется и очищается. Очевидно, что в ранней Церкви вопрос о выделении из всех святых каких-то особых святых, т. е. о канонизации отдельных христиан, не вставал.

Критерии и чин канонизации оформляются постепенно, к концу Х века. Это было связано с тем, что уже к началу V века чествования святых церковным народом, первоначально и особенно мучеников, приобрели обширный характер и появилась потребность начать регулировать и контролировать этот процесс во избежание ложных чествований14. Так, церковный историк Е. Е. Голубинский выделяет три категории оснований для канонизации в Византийской церкви15: 1) на основании принадлежности к определенному «классу», к которому по верованию церкви могут принадлежать только святые: патриархи, пророки, апостолы, а также Божия Матерь и св. пророк Иоанн Предтеча; 2) мученики; 3) аскеты (подвижники); 4) иерархи и святители – первоначально принадлежали к 1-му разряду, позже были причислены к последнему. Появляется и критерий чудотворения святыми (до или по их смерти) как сверхъестественное свидетельство о святом Самого Бога16.

В ХVII веке при патр. Иерусалимском Нектарии оформляется три основных критерия истинной святости в людях: 1) безукоризненное православие, 2) праведная добродетельная жизнь, вплоть до жертвования жизнью и 3) проявление Богом сверхъестественных знамений и чудес17.

От Константинопольской церкви восприняла критерии и чин канонизации и Русская Православная Церковь. В целом в Русской Православной Церкви на протяжение Х–ХIX веков наиболее распространенными чинами святости стали преподобные (монашествующие), святители (епископат) и благоверные князья и княгини (государственные властители). К концу XIX – началу ХХ века институт канонизации в РПЦ достигает сильной степени формализации.

Ситуация с канонизацией в Русской православной церкви меняется в ХХ веке. Это связано с явлением сонма новомучеников и исповедников Российских. С 1989 года канонизацией на Архиерейском соборе патриарха Тихона, «за его исповедническое стояние за Церковь в трудную для нее пору»18, начался период канонизации новых святых – новых мучеников за веру. При этом, новые гонения на Церковь после большевистского переворота имели свои особые черты, главная из которых заключалась в том, что их целью было уничтожение церковного духовенства, мирян и всей Церкви любыми средствами как «класса», вследствие чего – отсутствие достоверного суда и следствия, а также фабрикация, вплоть до фальсификации, дел и обвинений. От подсудимого не требовалось отречения от Христа и даже оно ничего не могло изменить, осуждение шло по политическим статьям.

Это показало, что критерии канонизации святых, сложившиеся в Средние века и существующие в настоящее время, недостаточны в отношении к святости новомучеников и исповедников ХХ века. Очевидна девальвация представления о святости вследствие массовой канонизации святых в константиновский период церковной истории без адекватной рецепции этой канонизации церковным народом: на практике факт канонизации того или иного святого практически ничего не меняет в качестве жизни церковного народа. Это происходит в т. ч. по причине того, что канонизация в первую очередь акцентирует внимание на «качестве» и условиях смерти того или иного христианина, но не затрагивает и не раскрывает для нас опыт его жизни и служения Церкви, которому можно было бы подражать. Поэтому в церковной жизни и не происходит унаследования опыта новомучеников, о котором как о желательном говорится в деяниях Архиерейского собора РПЦ 2011 года19.

По условиям жизни людей в ХХ веке нельзя канонизировать христиан по наличию или отсутствию почитания подвижника в народе (иногда о новомученике узнавали именно вследствие его канонизации); по наличию или отсутствию дара чудотворений; по архивно-следственным документам ОГПУ-НКВД-КГБ-МГБ – вследствие заведомой ложности многих их них.

Итак, в отношении новомучеников и исповедников российских ХХ века специфика условий их гонений и мученичества заставляет по-новому взглянуть на общепринятые критерии канонизации. Критерий «православности» должен заставить нас всмотреться в подвиг святого, чтобы не только увидеть, прежде всего, пример жизни и поступок по Евангелию в уникальных условиях ХХ века, но и приобщиться этому опыту жизни; критерий чудотворения теряет свою актуальность; народное почитание прежде канонизации также оказывается необязательным (мученики в большинстве случаев оставались неизвестными), но если речь идет об их почитании, то следует говорить о деятельном почитании их церковным народом20.

Всё это ставит перед Церковью вопрос о необходимости выявления, рецепции и воплощения новых критериев выявления святости (канонизации).

— Псково-Печерский монастырь занимает особенное место в современной жизни русской церкви, в том числе и благодаря тому, что традиции монашеского подвига, умного делания в нем никогда не пресекались. Для многих современных православных христиан предание это есть прежде всего научение по книгам. А что такое предание как передавание живого опыта молитвенной жизни, аскетического подвига из рук в руки, от наставника ученику? Как это реально осуществлялось и осуществляется?

— Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь осуществляет свое делание более пяти веков, и самое главное, что монашеская традиция не прерывалась. Человек верующий, желающий аскетического подвига, приходит в монастырь. Человек верит в бессмертие души, верит в воскресение каждого человека по примеру Христа Спасителя, и желание преобразить свою душу, а говоря современным языком — желание работать над собой, — это движущая сила для приходящего в монастырь. И мы никогда не забываем о том, что Христос Спаситель — наш Искупитель, что Игумения в монастыре — Божия Матерь, и что преподобномученик Корнилий — наш скорый предстатель и помощник. На этом фундаменте каждый из нас с помощью Божией строит, по Апостолу, храм своей души. В этом интерес монашеской жизни. А внешне она проявляется так же, как и пять веков назад: молитва, труд и чтение Слова Божиего. Конечно, молитва и церковная, и келейная, желание творить Иисусову молитву, труд во славу Божию на своем послушании и чтение Святых Отцов — это как елей для лампады. Учителем в этой духовной жизни является Сам Христос через духовника. У нас есть братские духовники, которые также преемственно получают для этого Благодать Божию. Мы приходим к духовнику и спрашиваем, чтобы проверить свою совесть, свои поступки, свои мысли: как вы рассудите, правильно мы делаем или неправильно? И он на основании Священного Писания и Святых Отцов говорит: да, это правильно, а здесь — надо поправить. Таким образом жизнь и продолжается. Она в некоторой степени из книг — мы ведь читаем духовные книги. Но в главном она приобретается личным духовным опытом при руководстве наставника.

Крестный ход на монастырские поля

— Молодой послушник сам выбирает себе старца-духовника?

— Нет, он может это сделать, но все равно он должен ориентироваться и придерживаться Братского духовника, который для всех и кому дана для этого особая благодать. Уже потом, при постриге, ему дается особый духовник — или Братский, или в исключительных случаях — другой духовник, с которым он будет идти по монашеской жизни.

— Молодой послушник не живет в келье у своего старца?

— Нет, молодые послушники живут в так называемых общих кельях, где и четыре человека может быть, и десять, но они общаются и вопрошают старца. В настоящее время у нас братский духовник — архимандрит Таврион.

— Как в обители хранится память и как осуществляется прибегание к опыту подвижников благочестия, подвизавшихся в обители в минувшие десятилетия?

— Слава Богу, в нашем сердце сохраняется память о предшественниках, которых мы видели. Это и архимандрит Иоанн (Крестьянкин), это и архимандрит Антипа (Михайлов), архимандрит Афиноген (Агапов) и многие-многие другие. А для тех, кто сейчас приходит в обитель и не застал старцев, мы пытаемся запечатлеть их образ в книгах. С помощью благочестивых писателей и нашей братии мы составляем книги — и я составил их семь, в том числе: об архимандрите Алипии (Воронове) «Высокопреподобие отца Алипия», «Христов пастырь» об отце Иоанне (Крестьянкине), «Богородичной обители послушник» — об архимандрите Нафанаиле (Поспелове) и другие. Таким образом мы хотим сохранить память о наших старцах.

— Архимандрит Алипий (Воронов) — монах и художник, подвижник благочестия и просвещеннейший человек, остался в памяти сотен и тысяч людей. Что назидательного Вы могли бы вспомнить и рассказать нам об этом несомненно выдающемся свидетеле Православия ХХ века?

— Об архимандрите Алипии (Воронове) я составил книгу «Высокопреподобие отца Алипия». Его вера, его мужество, его подвиг и его любовь к Божией Матери выразились в его почти шестнадцатилетнем служении, восстановлении обители и ее сохранении от закрытия. Помощниками в этом ему были целая группа наших монахов — участников войны. Конечно, отец Алипий — одна из самых ярких личностей на должности наместника в ХХ веке и во всей истории монастыря. Например, он восстановил Корнилиевские стены — они четыреста лет до него не восстанавливались! Но самое главное — он сохранил тот микроклимат монашеской жизни, который был уникальным в ХХ веке. Подумайте: с 1918 по 1940 год это была территория Эстонской республики, сюда прибыли после Великой Отечественной войны монахи с Валаама. Здесь были традиции. Многие посещали монастырь. Скажем, писатель Иван Сергеевич Шмелев зашел в творческий тупик, приехал сюда, помолился — и как-то у него в жизни все наладилось, он продолжил свой творческий путь. Отец Алипий помог новым монахам прийти сюда со всей России уже после Великой Отечественной войны — тем, кто были участниками, были в лагерях, как архимандрит Феофан (Малявко), архимандрит Антипа (Михайлов), иеродиакон Анатолий (Семенов) и многие другие. Это собирание братии — тоже заслуга отца Алипия: он создал такие условия, что здесь раскрылись старческие таланты отца Иоанна (Крестьянкина), схиигумена Саввы (Остапенко). Это великие подвижники, которые благодаря отцу Алипию (Воронову) смогли раскрыть свои дарования.

Братия в келии архимандрита Феофана (Молявка †2001)

А все остальное, о чем уже писали некоторые наши современники, — воин, художник, — да, все это есть, но главное-то надо увидеть: это его вера во Христа Распятого, Христа Воскресшего и Божию Матерь. Ради Неба он терпел все, что ему было попущено. Четыре инфаркта — это не случайно, это распятие на Кресте, как говорил отец Нафанаил, когда умирают от инфарктов.

— Сегодня монастыри внешним миром воспринимаются не столько как место подвига, сколько как образ социального служения, просвещения и миссионерства, к которому монастыри также призваны. Как в обители удается соотносить необходимость сокрытия от мира внутреннего человека и молитвенного делания с многообразными видами служения погибающему миру?

— Дело в том, что, как я уже сказал, Христос Спаситель приводит нас в обитель за руку. И наш интерес жизни — во внутренней работе над собой. Мы видим, как Благодать Святого Духа укрепляет и преображает душу. Когда человек видит Божественное действие в своей душе, он хочет этим поделиться — это естественное желание. Поэтому мы и по Интернету даем ответы на вопросы (почти три тысячи за прошедший год), и в личных беседах с приходящими пытаемся помочь и дать ориентиры. Таким образом получается, что трудясь над собой, можно исполнить слова: «спасайся сам, и вокруг спасутся множество людей». Из этого вытекает и социальное служение. Мы ради Христа раздаем каждый день сто обедов, шестнадцать человек у нас проживает в доме милосердия, шесть человек обслуживаются на дому. Это проистекает из того, что, идя ко Христу, мы стараемся жить по Его Евангельским заповедям: «Будьте милосерды, якоже и Отец ваш Небесный милосерд». Это мотивация нашего социального служения. Таким образом и получается гармония: если она, не дай Бог, у человека нарушается, то надо ее срочно восстанавливать, иначе не будет результата.

Архимандрит Тихон (Секретарев)

Я принял постриг 35 лет назад, 16-й год наместником; на наших глазах прошли старцы, и нам не нужно ничего объяснять и доказывать, как должно быть, как воплощается Евангелие в жизни человека. Нам достаточно вспомнить какое-то слово — а оно иногда вспоминается Духом Святым — отца Иоанна (Крестьянкина), отца Александра (Васильева), отца Иеронима (Тихомирова), отца Нафанаила (Поспелова). Тогда человек сразу видит, куда надо идти и что надо делать. Из нашей веры во Христа Спасителя и вечность души человека вытекает и социальное служение, и хозяйственные дела — мы все делаем ради Христа. Именно жизнь во Христе привлекает нас в обитель.

А для общения не всегда открыты не только монахи, но и каждый человек. Господь в Евангелии послал Своих учеников в пустынное место, чтобы они отдохнули от приходящих и вопрошающих. Поэтому, когда ты пришел в келью, — помолись наедине с Богом. Но прошло пять минут — и звонок, прошло десять минут — «батюшка, надо вот что сделать». А внутри себя пребывать, где Царство Небесное у нас должно быть, — это, конечно, труд каждого христианина. У нас для этого немного больше условий, потому что ворота закрываются, ты взял почитать книгу — и уже день и закончился. И опять подъем в пять часов — и спешишь на братский молебен.

Особая открытость и не нужна: человеку достаточно войти в монастырь и увидеть, чем братия занимается, быть на монастырском богослужении, взять для памяти «Псково-Печерский листок» — например, о вреде курения или, скажем, о семейном счастье (для мирского человека). В этом наша задача — обеспечить доступ к святыням обители и ее традициям.

Фото монастырских послушаний — с сайта Псково-Печерского монастыря

Мы беседуем с Сергеем Савельевым, который в юности посещал в Рижской Пустыньке архимандрита Тавриона (Батозского). Я попросил Сергея поподробнее рассказать и о старце, и о том времени, которое переживала наша Церковь в годы, называемые ныне «безбожным семидесятилетием».

В то время к музыке многие относились как к религии

Архимандрит Таврион (Батозский) – К сожалению, я, наверное, не могу себя назвать духовным чадом отца Тавриона, потому что встреча с ним у меня была всего одна. И состоялась она следующим образом… Это был 1978-й год, мы тогда были еще совсем юные люди. А что касается меня, я был совершенно нецерковным человеком (как и большинство моих сверстников). Скажу вам больше даже: я, наверное, к 19-и годам ни разу не зашел в православный храм!..

У нас была тогда музыкальная компания, и в плане музыки, в плане московских всяких течений музыкальных все наше общение представляло для нас колоссальный интерес. Об этом можно тоже, наверное, поговорить, но это – совсем другая тема…

Но почему я упомянул о музыкальных вещах? Не знаю, покажется вам это странным или нет, но музыкальные какие-то искания тогда помогли мне прийти к Богу, как потом оказалось. Дело в том, что в то время к музыке многие люди относились как к религии. Осознанно или неосознанно, но люди тогда искали какую-то высшую красоту, какую-то правду в музыке. Может быть, эти искания многих людей из нашей компании тоже привели в Церковь, а некоторые из них стали даже и священниками, и монахами…

– Но расскажите, пожалуйста, о себе. Что у вас была за жизнь?..

Страдал я в то время каким-то недугом

– Я в то время страдал каким-то странным недугом, не могу точно сказать даже, каким. Врачи не могли поставить точный диагноз. А проявлялось это в том, что периодически у меня начинались какие-то непонятные приступы.

Я жил в Московской области, на работу и учебу в Москву мне нужно было добираться на электричке. Зачастую наступало у меня такое состояние (не знаю даже, как лучше его охарактеризовать), – становилось настолько плохо, что я вынужден был выходить из электрички. И если дело было летом, садился на полустанке, дышал воздухом, приходил в себя…

Это меня ужасно беспокоило и причиняло очень большие неудобства.

– Но это не то, что вас просто «укачивало» в транспорте?

– Нет, нет, конечно! Это явно был какой-то недуг, я обращался к врачам, они мне говорили что-то: одно, второе, третье. Советовали даже какие-то лекарства, некоторые приходилось привозить из-за границы… Не помню точно, успокаивающие какие-то препараты, что ли, хотя, казалось бы, от чего мне нужно было успокаиваться?.. В общем, страдал я каким-то недугом, но отчего он собственно появился, я даже не помню… Но он был точно, и я от него достаточно страдал!

И вот, один мой друг, с которым мы по музыкальной части много контактировали тогда, Владимир Иванович Мартынов, много говорил в то время о каком-то «отце Таврионе». И собирался даже к нему ехать.

Вдруг я, совершенно неожиданно даже для самого себя, говорю ему: «А, может, ты меня с собой возьмешь?» – «А ты что, хочешь?» – «Конечно, хочу!» – «Ну, если хочешь, поедем!»

– А Владимир Мартынов тогда тоже не был церковным человеком?

– Нет. Он увлекался тогда всякими восточными книжками, блестяще был образован светски. Он, как и сейчас, выдающийся человек во многих областях. Он сказал так: «Есть такой старец, и мне хочется с ним разрешить какие-то вопросы…». Я ему говорю: «Ну, мне-то вопросов никаких разрешать не нужно, так просто поеду…».

Какое-то чувство заставило меня сказать Владимиру: «Я хотел бы с тобой поехать!»

И действительно, какие у меня – 19-летнего мальчишки – могли быть тогда вопросы? Но внутри какое-то чувство заставило меня сказать Владимиру тогда: «Я хотел бы с тобой поехать!» Ну, захотел, так захотел…

Он взял билеты, до Риги добирались поездом, а в Риге нас встретил один знакомый, певец и композитор. Мы пообщались на вокзале, потом поехали дальше.

Если не ошибаюсь, до Елгавы надо было ехать автобусом, а от Елгавы – не то на такси, не то на маршрутке… Но помню, что до монастыря мы каким-то отдельным транспортом добирались.

Я сразу задумался: для чего же я сюда приехал?

Спасо-Преображенская пустынь (Елгава)

– Помните первые впечатления от Рижской Пустыньки?

– Когда мы очутились уже на месте, недоумению моему не было конца! Ведь, я повторюсь, до этого я даже в храм православный ни разу не заходил. Я был пионером, комсомольцем, воспитанным совсем по-другому…

А тут вдруг – монастырь!.. И все это так необычно, все так странно, что совершенно невозможно даже описать!

– И как вы это внутренне оценивали?

– Я сразу задумался: для чего же я-то сюда приехал, зачем?

– Не помните, какие это годы были?

– Это был 1978-й год… Мы приехали уже под вечер, поселились в домике (там стояли такие одноэтажные домики), внутри – простые железные кровати, простые матрацы.

Было еще холодновато, кое-где лежал снег, лед. Такое было знобкое состояние, неприятное, до костей пробирало…

– А ваш недуг? Как вы себя чувствовали во время путешествия?

– В пути несколько раз он давал о себе знать. Но надо сказать, что я внимательно следил за собой: например, в питании был очень воздержан и избирателен – этого не ел, другого не ел… Ну, приехал уже, что теперь было делать…

– Были еще приезжие тогда с вами?

Из такого далека люди сюда едут, что они тут хотят найти?!

– Вообще, народу приезжего тогда особенно не было – чтобы прямо так приезжали к старцу. Никого особенно не было. Но мне очень запомнились три человека…

Один был из Белоруссии: ему было, наверное, лет тридцать с небольшим. Еще один, лет 27–28. А еще мужчина лет 50-ти из Архангельска.

Помню, меня тогда удивило: из такого далека люди сюда едут, что они тут хотят найти?!. Это было для меня совершенно непостижимо!

– Но расскажите еще о монастыре: что он собой представлял в те годы?

Я не стремился попасть к старцу

– Первым знакомством с монастырем для меня была трапеза. Сами можете себе представить, что это могла быть за еда, в 1978-м году. Кто что приносил тогда в монастырь – консервы, хлеб, крупы какие-то… Из всего этого варился какой-то суп. Но, в общем, все было замечательно, конечно, но очень-очень необычно!..

– А слышно было что-то об отце Таврионе, вы не спрашивали?

– Как раз на этой трапезе мы услышали от кого-то, что старец болен, и вполне может так случиться, что мы к нему и не попадем!

Но я-то сам и не стремился к нему попасть, я увязался просто за компанию со своим другом. А чтобы именно попасть к старцу – такой проблемы я перед собой и не ставил даже!

– Еще какие-то помните яркие моменты?..

Вся обстановка храма и службы меня просто поразила…

Церковь Иоанна Лествичника

– Да, потому что в этот вечер я впервые в своей жизни попал в храм. Отца Тавриона тогда не было на службе.

Храм старенький, пение довольно простое. Деталей, каких-то подробностей я уж сегодня и не помню. На клиросе пели как-то, и, по-моему, даже и неплохо пели…

– Как-то повлияла на вас вся обстановка?

– Доселе я с этим всем не сталкивался, поэтому вся обстановка храма и службы меня просто поразила, изумила… Впечатления были самые разнообразные, порой сбивчивые, так что однозначно как-то реагировать на все это внутри себя было трудно.

Помню только одно (очень меня тогда это тоже удивило).

Я вошел в притвор, стоял практически у входа в храм, а позади меня стояли две монахини, которые очень истово молились и беспрестанно клали земные поклоны.

Это меня тогда очень удивило, я подумал: почему они дальше не проходят, там и другие монахини в храме стояли… И пока продолжалось вечернее богослужение, они все это время клали земные поклоны.

– А что за служба была, день не помните?

– Если не ошибаюсь, по-моему, это была пятница…

Там, в монастыре, был довольно молодой диакон (не помню сейчас, как его звали, очень был приветливый человек). Он пригласил нас вечером на чай, о чем-то с нами беседовал. Еще наш один московский знакомый тогда подъехал, который был уже достаточно близок к Церкви (не новичок в Церкви, скажем так). И вот, они с этим диаконом обсуждали какие-то вопросы, а я сидел молча. Старался, конечно, насколько мне позволяло внимание, понять, о чем они говорят, но, как правило, безуспешно.

Потом пошли мы спать. Помню железные кровати, помню еще, что не очень и уютно там было, в общем-то. Не очень протопленное помещение, все было довольно аскетично…

Подъем был в половине пятого, если не ошибаюсь. Служба начиналась в монастыре очень рано, что меня, конечно, совсем не вдохновило. Тогда я еще не был готов к таким «подвигам», но – все идут, и я иду!..

– Но для вас, наверное, могли сделать исключение, или это было обязательно для всех гостей монастыря?

– Ну, я думал, если уж ты попал сюда, то это, конечно, обязательно! Было бы странно оставаться, если уж пошли – то все пошли!

Я вам сейчас не скажу, сколько точно мы пробыли в монастыре: или это было богослужение вечернее, а в пятницу мы приехали, или иначе. Но, скорее всего, так…

На службе старца не было, я не помню, кто служил тогда, да и как вообще служили. Потом был день, и его надо было как-то занять. И он занялся сам собой – мы с этими людьми, о которых я упомянул выше, гуляли вокруг монастыря…

– А что представлял собой монастырь в архитектурном плане?

Власти считали: чем хуже для насельников – тем лучше!

– Это была такая деревянная стена вдоль автомобильной дороги, а три остальные стены практически были открыты. С одной стороны – поле какое-то, с другой – что-то еще… Причем ходили там люди, которых мы теперь называем «бомжами», что-то там просили, и даже к старцу заходили, и он им чем-то помогал…

В нашем сегодняшнем представлении монастырь – это стены, это закрытая территория, свой устав жизни и т.д. Тогда там всего этого не было!

– Рижская Пустынька еще не начала восстанавливаться?

– Да нет, что вы: это был 1978-й год! Наверное, со стороны власти было такое отношение: чем хуже для насельников – тем лучше! И им удавалось создавать эти условия невероятные…

Ну, и как раз в этот день (по-моему, это была пятница) мы пообщались с этими тремя людьми.

Особенно удивили меня два человека. Мужчина из Архангельска держался как-то сам по себе, у него были какие-то свои задачи. Мы поговорили с ним, но ничего такого особенного в разговоре не было.

Но поразило меня (40 лет с тех пор прошло, а я все это вспоминаю!) общение с человеком, который приехал из Белоруссии. Он имел какую-то ученую степень, преподавал чуть ли не в университете. Внешне он был очень благообразен, с бородой, с очень умными глазами, с очень хорошей речью и т.д.

И я обратился к нему: «Скажите, пожалуйста, а вот вы приехали сюда из Белоруссии – не ближний свет все-таки… А какие у вас вопросы, собственно?»

– И что же он вам ответил?

– Он ответил так, что я готов был, наверное, сразу же взять билет и поехать обратно в Москву! Он сказал: «Понимаешь, какая история: в Белоруссии на сегодняшний момент так распространено чернокнижие и столь много колдовства! И мы часто всему этому подвержены, так что я приехал вот по этому вопросу…».

Ну, тут я уж не знал, какой второй вопрос ему задавать, потому что я в детстве был пионером, сейчас комсомолец, да и вообще – «наука и религия», и все такое прочее… И вдруг преподаватель университета, который приехал Бог знает вообще куда, Бог знает зачем – и вот, он абсолютно серьезно говорит: «Столь много колдовства…».

– Вас это испугало?

– Я подумал про себя: надо поскорее как-нибудь отсюда уехать, и было бы это очень хорошо. Ну, а куда скорее уехать? Обратные билеты были только назавтра, вольно или невольно нужно было оставаться!

– Вечером опять пошли на службу?

Старец практически летал

Архимандрит Таврион (Батозский) – Наступил вечер, опять вечернее богослужение: снова эти монахини, которые стояли за мной и истово молились, клали земные поклоны…

Наступила суббота, следующий день, а на утреннее богослужение пришел сам старец Таврион!

– Каким вы его увидели?

– Да, я тоже все готовился: как я его увижу, что он из себя представляет? Столько людей стремятся с ним встретиться: что он? как он?

Все движения его были порывисты: он прошел в алтарь летящей походкой

Первое, что бросилось мне в глаза, – это его порывистость: он практически летал. Все движения его были порывисты: он прошел в алтарь летящей походкой, служил громко, возгласы были у него отчетливые, выходил иногда на клирос: что-то помогал, поправлял…

– А много народу было на службе?

– Наверное, еще приехали люди в субботу, так что народу было много. Было особенно много приезжих (а может, это были постоянные прихожане?) и немало женщин.

Во время литургии отец Таврион исповедовал, а однажды стал почти кричать, очень эмоционально выговаривая одной из женщин.

– А что он говорил?

– Совсем удивительная вещь! Я-то думал, что тут, в храме, собираются одни фанаты какие-то, но вдруг от самого старца я слышу: «Вот, таскаешься по монастырям! Детей двоих дома бросила! За детьми надо смотреть! Надо детей воспитывать!» Меня, помню, тогда это поразило, какая-то потрясающая позиция: вроде люди сюда приезжают, и надо было бы, наоборот, их как-то поощрять за это, но нет – эту женщину он так строго отчитывал!

Литургия закончилась, мы пошли на трапезу, а потом вдруг прибегает кто-то и говорит: «Сейчас старец будет принимать, но принимает он очень ограниченное количество людей. Если хотите, можете подойти к его келии, где он живет…».

– А его келия была там же, в монастыре?

– Это был один из домиков в монастыре. Ну, мы пошли туда, конечно, вместе с моими друзьями.

Там, около крыльца, толпился народ: что-то все шумели, но подробностей сейчас не помню, запамятовал.

Но – непостижимым образом – почему-то именно я к нему на прием и попал! Кто-то меня как бы втолкнул туда, к нему в келию, и я оказался с ним один на один!

Меня втолкнули в комнату, я вошел и застыл на пороге

Его, правда, в комнате не было: меня втолкнули в комнату, я вошел и застыл на пороге, не знал, что мне дальше делать.

– А у вас были хоть какие-то вопросы, хотя бы примерные?

– Я среди моих друзей в наименьшей степени стремился встретиться с ним! Так что вышло как раз все наоборот!..

Сколько я стоял – не помню: может быть, минуты три, может, минут пять.

– А не помните, что представляла собой келия отца Тавриона?

«Ну, что тебе дать, что тебе подарить?»

– Такая вытянутая комната, у окна стул, висели иконы… А под иконами было много-много деревянных отсеков, в которых лежали маленькие иконочки, что-то еще, какие-то еще мелочи…

Вдруг старец вышел (тоже очень порывисто), сел и устремил взор впереди себя.

Я стою слева от него, и он на меня совершенно не смотрит! Смотрит впереди себя – на иконы, и через такие долгие паузы спрашивает:

– «Как тебя зовут?» – Я отвечаю. Молчание… – «Ты в Бога веруешь?» Я говорю: «Я… Я некрещеный даже…» – «Да креститься-то можно! Креститься-то можно, – говорит он, – креститься можно, надо веру иметь! Надо веру иметь!» Опять пауза. «А ты венчан?» – «Вы знаете, мне 19 лет, еще не думал об этом…». Он отвечает: «Да, напугали народ, напугали сейчас: сколько разводов (это он в 1978-м году говорил, а что бы сейчас сказал!), напугали народ, и молодежь напугали – боятся семью заводить! А надо бы, конечно, семью заводить!» Потом опять пауза…

Я стою, не знаю, что мне делать. Вдруг – стук в дверь, и входят как раз вот эти бомжи, о которых я говорил выше. Наверное, они приходили к нему достаточно часто, и он оделял их: кому рубль, кому два, кому что-то еще…

Он их оделил, а я стою… Он сидит, смотрит перед иконами, на меня не смотрит, и долго-долго продолжается эта пауза. Потом он говорит: «Ну, что тебе дать? Что тебе дать, что тебе подарить?!» Я говорю: «Да вы знаете, у меня, наверное, все есть, мне ничего не надо…». И он говорит: «Ну, ладно, ладно, ладно… Иди…».

Вот и вся встреча, понимаете? На этом, собственно, все и закончилось.

– Как это на вас повлияло сразу?

– Я вышел, как ошпаренный, конечно, от него. Один из друзей моих говорит: «У тебя такой вид, как будто он был у тебя на приеме, а не ты у него!» Я ему говорю: «Да ты все шутишь!..» Вот и все знакомство с отцом Таврионом, которое мне посчастливилось иметь в жизни и вместе побыть с этим удивительным человеком, совершенно не осознавая: кто передо мной и что передо мной, как происходило наше общение и т.д.

– И вы уехали домой?

– Билеты были у нас уже на вечер, я должен был уехать. Друзья остались, а я уезжал, потому что в воскресенье мне надо было быть в Москве.

– А друзья не попали к старцу?

– Боюсь сейчас конкретно сказать: попали они или нет. Меня все это настолько тогда изумило и ошарашило, что я не запомнил. Вроде бы они говорили, что не попали, но боюсь сегодня это утверждать…

Мы вместе с этим самым человеком, которому было 27–28 лет, поехали в Ригу, по пути он мне что-то рассказывал, я даже не знаю, как правильно это описать, но я все еще находился под большим впечатлением от встречи с отцом Таврионом.

Приехали на вокзал, там продавали (очень хорошо помню) кофе с молоком и бутерброды с колбасой. Я купил два кофе и два бутерброда и протягиваю моему спутнику. А он мне: «Я кофе выпью, а колбасу кушать не буду…». – «А почему? Покушай и колбасы!». – «Ты знаешь, сейчас такое время, когда колбасу уже не кушают…».

Приехал домой, а оказывается, это было Прощеное воскресенье 1978 года…

И вот тут, как оказалось, как раз начались главные события в моей жизни!..

– Неужели последовало какое-то продолжение?

Про свой недуг я совершенно забыл,
и абсолютно другая жизнь началась!

– Я даже не знаю, как сейчас это рассказывать: это несколько нескромно выглядит, но моей заслуги никакой тут нет…

Так вот, когда отец Таврион спрашивал меня в келии: «Что тебе дать?», он, наверное, знал, что мне дать! Потому что поехал я к нему – в одном состоянии, а вернулся обратно, как оказалось, совершенно в другом!

– А в чем это выразилось?

– Совершенно неожиданно вдруг мне захотелось соблюдать пост! Хотя раньше я в себе не обнаруживал никаких к этому склонностей: даже запах подсолнечного масла не вызывал у меня никаких приятных чувств. Итак, стал я готовить постную пищу… Но этого мало: мне очень захотелось бывать на церковных службах – это было для меня самого просто удивительно!

А четыре-пять дней спустя я вдруг с удивлением обнаружил, что теми таблетками, которые я возил с собой (у меня был полный карман таблеток от моего странного недуга), я совершенно не пользуюсь!.. Про свой недуг я совершенно забыл, и абсолютно другая жизнь началась!

– А какая – другая?

– Не знаю даже, как вам сказать! Все, что скажешь на эту тему, будет нескромно как-то выглядеть! Просто еще раз скажу, что моих заслуг тут нет… Видимо, соприкосновение с таким великим человеком, каким был старец Таврион (Батозский), полностью меня переродило: мне захотелось ходить на церковные службы!.. Заметьте, это 1978-й год, и это довольно странно было для молодого человека!..

– А как отнеслись к вашему «перерождению» в семье?

– Когда я стал и на службы ходить, и пост соблюдать, в семье, конечно, это заприметили и стали собирать «консилиум» на предмет того, в какую психбольницу меня лучше отправить. Ну, и началась вся история, вся атрибутика, которая сопровождала в то время человека верующего (а я уже мог назвать себя к тому времени верующим человеком), и все это потихоньку стало входить в мою жизнь.

Но это не самое главное: самое главное – это то, что по молитвам старца вся моя направленность жизненная переменилась!

И та красота, та гармония, которую мы искали в музыке, она пришла с другой стороны: со стороны Церкви, церковных богослужений.

– Вы сказали, тогда был Великий Пост?

– Да, и в Великий Пост, по стечению обстоятельств (а лучше сказать – по милости Божией), в день своего рождения, совершенно этого не прогнозируя, я крестился! И можно сказать, с этого началась моя церковная жизнь.

– А как ваши друзья? Тоже пошли по вашему пути?

По молитвам старца изменилось направление моей жизни

– Через какое-то время и друзья мои, с которыми мы были близки (у нас была настоящая дружба, даже, я бы сказал, какая-то семейственность), стали прислушиваться к тому, что я читаю, как живу… Хотя – что можно было читать в то время? Вы знаете, как тогда обстояло дело с духовными книгами, а если нужны были какие-то молитвы, то приходилось их переписывать от руки. И это не было чем-то выдающимся, это было нормально…

Так вот, и моя жизнь, и жизнь моих близких друзей очень переменилась. Потому что о Церкви тогда мало кто говорил – и любая беседа в этом направлении вызывала как минимум интерес. А поскольку все это было как бы покрыто тайной и какой-то завесой – то вызывало двойной интерес.

– А в семье так ничего и не изменилось?

– В семье ничего не изменилось! Мои хождения в церковь не вызвали ни у кого никакого энтузиазма, даже больше: вызвали для меня большие проблемы. Потому что определенные органы, призванные в то время наблюдать за такими личностями, сразу обнаружили себя. Ведь если ты появляешься два-три-четыре-пять раз в храме и молишься – ты на особом счету.

– Не боялись вы тогда за себя?

– Нет. И не потому, что я такой уж был бесстрашный. Это было неприятно, конечно, но в юности, наверное, до конца не отдаешь себе отчета, да и уверенность была: ведь ничего плохого я не делал!

Много-много должно было пройти времени еще, чтобы мама моя подошла к Церкви, стала ходить в храм… А тогда это было совершенно невозможно! Потому что тогда это было на уровне сумасшествия почти, а для молодого человека – вообще нечто!..

– Вы впоследствии еще интересовались личностью отца Тавриона?

– Специально не интересовался. Но то состояние, которое за его молитвы мне дано было испытать, оно меня так захватило, что я со своими друзьями сблизился, и некоторые из них стали моими восприемниками при Крещении. Я был им так благодарен за то, что они меня с собой взяли тогда! Так что во многом мой приход в Церковь – это скорее их заслуга, чем моя!..

Что касается батюшки, я всегда его поминаю в молитвах. Но скорее, наверное, мне надо просить его молитв сегодня, что я и делаю!..

Батюшка был необыкновенным человеком, молитва его была сильна пред Богом

Потому что он был человеком совершенно невероятным, и то, что пережил я, что пережили мои друзья, как стремились к нему люди, – это все неспроста!

И мне доводилось встречать людей и в наше время, которые бывали у батюшки (сейчас многие из них довольно известные, многие – стали священниками, монахами). Батюшка был совершенно необыкновенным человеком, молитва его была сильна пред Богом! И то, что в Рижской Пустыньке происходило по его молитвам, и как люди получали исцеления (как в моем случае), – все это уже многократно описано.

Низкий поклон отцу Тавриону! Дорогой батюшка, моли Бога о нас!..

Родился 10 августа 1898 г., получил образование в земской школе в 1906-1909 годы, затем в учительской семинарии. С восьми лет прислуживал в церкви, с детства мечтал о поступлении в монастырь. В январе 1913 года ушёл в Глинскую пустынь, где трудился в иконописной мастерской под руководством о. Серафима (Амелина), учился на миссионерских курсах.

Во время Первой мировой войны был призван в армию, после её окончания вернулся в Глинскую пустынь. В 1920 году был пострижен в монашество. В 1922 году Глинская пустынь была закрыта, и монах Таврион уехал в Москву, где поселился в Новоспасском монастыре. С 1923 — иеродиакон, с 1925 года — иеромонах. Окончил в монастыре школу рисования и росписи.

В 1925 году, после закрытия властями Новоспасского монастыря, был иеромонахом в Рыльском монастыре Курской епархии. С 1926 — настоятель Маркова монастыря в Витебске в сане игумена. С 1927 году служил в Перми, где в 1929 году был настоятелем Феодосьевского храма, активно боролся против обновленческого движения. В том же году епископ Павлин (Крошечкин) возвёл его в сан архимандрита.

Осенью 1929 года был арестован. 3 января 1930 года приговорён к трём годам лишения свободы, работал на строительстве Березниковского химического комбината в Вишерских лагерях. В 1935 года был освобождён, жил в Калуге, Курске, Липецке, работал художником. Окормлял тайные православные общины.

7 декабря 1940 года вновь арестован, находился в тюрьме в Казани. 14 марта 1941 года приговорён к восьми годам лишения свободы. Срок отбывал в Туринском концлагере на северо-востоке Свердловской области, неподалеку от Тавды. Вначале находился на общих работах на лесоповале, затем был лагерным художником в культурно-воспитательной части. В августе 1948 года был досрочно освобождён, и направлен в ссылку в Кустанайскую область Казахстана, где вновь работал художником в промышленной артели, а затем сторожем в школе. Освобождён из ссылки в апреле 1956 года. 25 мая 1956 года — клирик кафедрального собора Перми.

14 марта 1957 года назначен настоятелем Глинской пустыни. С 10 апреля 1959 года — секретарь Уфимского епархиального управления и настоятель уфимской Покровской церкви. Много проповедовал, участвовал в реставрации храма, для которого сам писал иконы, был знатоком народного пения. Противодействовал закрытию храмов.

В 1960 году кандидатура архимандрита Тавриона рассматривалась для возможной епископской хиротонии. Священный Синод одобрил кандидатуру архимандрита Тавриона, однако его активная деятельность вызвала недовольство властей. Они не только воспрепятствовали его хиротонии, но и, лишив регистрации, вынудили покинуть Уфимскую епархию.

С 1961 года служил в Ярославской епархии — сначала в селе Некрасово, а с 1964 года — в селе Новый Некоуз. Получил известность как духовник, к нему приезжали за советом и молитвенной поддержкой верующие из Ярославля, Москвы, Ленинграда, Перми, Уфы и других мест.

С марта 1969 года — духовник Спасо-Преображенской пустыни Свято-Троицкого женского монастыря Рижской епархии, назначен по инициативе владыки Леонида (Полякова). Под его руководством и при активном участии в разрушавшейся обители был произведён ремонт, отреставрированы два храма, построены трапезная и кельи для паломников, которые уже с 1970 года стали посещать монастырь, приезжая из разных регионов страны. В летние месяцы в монастыре каждый день причащались до 150—200 человек. Старца посещали молодые люди, которых он готовил для рукоположения в священники.

Архимандрит Таврион много проповедовал. Во время богослужений после чтения Евангелия перечитывал его по-русски и доходчиво толковал.

Преставился 13 августа 1978 г.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *