Рубен Давид гонсалес

Рубен Давид Гонсалес Гальего стал лауреатом Букеровской премии за роман «Белое на черном», в котором он рассказывает о событиях собственной жизни — настолько страшной, что кажется, так может быть только в романах. Он родился в 1968 году, с рождения болен ДЦП, советские власти разлучили его с матерью, сказав ей, что он умер, а его сначала отправили в детский дом, а потом в дом престарелых (ему было 15 лет) — умирать. Он выдержал. Рубен Давид Гонсалес ГАЛЬЕГО побеседовал с обозревателем «Известий» Анной КОВАЛЕВОЙ. — Что для вас получение Букеровской премии? — Выигрыш в лотерею. Твой билет ничем не лучше и не хуже других. Вдруг он выигрывает. Ну не воспринимать же всерьез, что я — лучший писатель? Конечно, это не так. — И что теперь? — Буду и дальше пытаться понять жизнь, наблюдать, учиться, стараться что-то сделать. Может быть, получится, может быть, нет. Сдаваться не буду, это точно. — Почему вы начали писать? — Я жил в Новочеркасске, мое здоровье стало совсем плохим, и во время очередного сердечного приступа я вдруг увидел буквы на потолке. Это романтично звучит, но так было. И я стал записывать эти буквы, понимая, что умираю. Потом показал эти записи каким-то знакомым писателям, журналистам, и мне сказали, что так писать нельзя. Я это дело забросил. Потом, оказавшись за границей, я показал свои тексты русским эмигрантам, и мне сказали, что так писать можно и это очень даже ничего, просто несколько странный стиль. Я сел, быстренько написал несколько рассказов и сделал передачу на радио «Свобода». А потом мне Юз Алешковский сказал, что я — настоящий писатель. — Вам понадобился Алешковский, чтобы понять это? — Конечно! Я же не знал, да я и не хотел быть писателем. Я вообще не знал, чем буду заниматься, просто когда что-то новое находил, пытался делать это как можно лучше. Если бы меня не напечатали, я бы не стал продолжать. — Но вас напечатали. Это изменило вашу жизнь? — Да. Мне всю жизнь нравилось разговаривать с людьми, понимать другого человека. Когда мою книгу перевели на другие языки, случилось чудо — мне стали писать люди: французы, испанцы… И совершенно незнакомые люди понимали меня так, как я этого хотел. Но я не изменился, если вы это имеете в виду. — Вы сказали — французы, испанцы… Вы себя испанцем не чувствуете? — Я как грузин, который приехал в Москву. Он, наверное, неплохо говорит по-русски, может быть, ведет себя почти как русские, но все равно он останется грузином и воспринимать его будут как грузина. Но Испания — страна многонациональная и многоязычная, так что мне немножко легче, чем грузинам в Москве. — В романе вы описали часть своей жизни — самую страшную, безнадежную, но оставили за кадром хеппи-энд — встречу с матерью спустя 30 лет, спасение из нетерпимой к инвалидам России и т.д. Почему? — Потому что его не было — жизнь продолжается. — У вас был. — Нет, нет, нет. Жизнь продолжается, борьба продолжается, мне до сих пор приходится выживать, ничего не закончилось. И в жизни нет хеппи-энда, и в книге его тоже нет. А вообще роман подразумевает двух равноправных участников процесса. Если у вас в процессе чтения появляется ощущение безнадежности, это значит только одно: она у вас внутри. Мне кажется, в каждой истории из этой книги есть маленький хеппи-эндик. Например, для меня выжившая собака без ноги — это хеппи-энд. Мальчик без ног, который побеждает в драке и потом беззлобно идет к своему сопернику, обещавшему его убить, и предлагает пойти на рыбалку, — это хеппи-энд. Даже когда офицер дальней разведки заканчивает жизнь как офицер дальней разведки — это тоже хеппи-энд. Он есть всякий раз, когда человек не озлобляется. — Вы считаете, перепилить себе горло тупым перочинным ножом, как сделал этот офицер, — это и есть счастливый конец? — Конечно. Он же офицер. Их готовили к этому. Он это должен был сделать в 43-м, а сделал в 95-м. И до того, как перепилить горло тупым ножиком, он не сдавался, он боролся, пусть даже мишек шил. Для каждого свой хеппи-энд. И вообще люди мне писали, что книжка очень радостная и они смеялись во многих местах. — Все дело в том, что мы знаем историю вашей жизни и в конце книги рассчитываем получить трогательный рассказ о маме. — Встреча с мамой тоже была и радостной и грустной одновременно. Может быть, я еще об этом напишу. Но в тот момент мне нужно было сделать единый смысловой кусок. Я его сделал: если человек готов драться до последнего и не сдаваться, это уже хеппи-энд — и не нужно никаких дополнительных фактов. — Некоторые критики обвиняют вас в том, что ваш герой, читай — автор, жалуется на жизнь, хотя у него она лучше, чем у многих. — Это не жалобы. Я просто обозначаю свои амбиции. А насчет того, у кого жизнь лучше, у кого хуже… Я думаю, как жизнь сделал, так она и получилась. Я много книг прочитал, где люди жалуются без надежды, а я говорю о том, что хочу сделать. Я еще доберусь до Тибета. — В самом деле? — Не думаю, что это произойдет завтра. Но если мне будет пятьдесят, почему бы и нет? — Вам когда-нибудь изменяют сила духа и выдержка? — Каждый день. Я понимаю, вам хочется представить себе такого инвалида, железного дровосека, которому все нипочем. Но и у меня бывают грустные моменты, радостные, глухое отчаяние. В том-то и дело, что я — такой же человек, как и вы. — Сколько в романе биографии, сколько вымысла? — Не думаю, что больше, чем в «Дон Кихоте». Или меньше. Нет, правда. Когда Сервантес писал «Дон Кихота», он находился в сходной со мной ситуации: старый человек, без руки, без зубов, в тюрьме, с долгами, неспособный выйти и действовать физически. И он действовал посредством текста. Если спросите про ветряные мельницы, то их было вполне достаточно и в моей жизни. — Не спрошу. Понятно, когда взрослый человек находит мотивацию, чтобы жить. Но где ее найти ребенку? Как вам удалось выжить? — Ребенок ни о чем не задумывается. У него ведь выбора нет. Он просто идет вперед, встречаются обстоятельства: какие-то мешают, какие-то помогают. Дети вообще живучие, если приглядеться… — То, через что вы прошли, может заставить возненавидеть все на свете, включая саму жизнь. С вами это было? — Нет, конечно. Те, кто испытывал ненависть, умерли, потому что она не дает возможности выжить. Ненависть непрактична. Наверное, в этом тоже часть хеппи-энда. — Вот нашла про вас: «1985-й. Телетрансляция. Москва. Кремль. В Георгиевском зале — генеральный секретарь Компартии народов Испании Игнасио Гальего. «Может, это твой дед, Рубен?» — оборачиваются телезрители в одном из детских домов далеко от Москвы. «Был бы мой дед, я б с вами тут баланду не хлебал», — отвечает тот». Так было? — Конечно. Потом оказалось, что Игнасио Гальего действительно мой дед. Но тогда я подумал, что в Испании Гальего такая же распространенная фамилия, как в России Иванов. Я себя вообще не воспринимаю — ни тогда, ни сейчас — как чей-то внук. Понятия «дедушка» в моем словаре не существует. Я знаю, что был Игнасио Гальего, знаю его биографию. Все. У меня нет таких эмоций. Я до сих пор воспринимаю мир как детдомовец. Я до сих пор делю людей на своих и чужих, а мир — на черное и белое. И это никуда не уходит.

Гальего родился 20 сентября 1968 года в Москве (Moscow), в Кремлевской больнице, с тяжелой формой детского церебрального паралича. Его мать – Аурора Гальего Родригес (Aurora Gallego Rodríguez), дочь Игнасио Гальего (Ignacio Gallego), одного из лидеров испанской Коммунистической партии, а с 1984 года – ее генерального секретаря. Игнасио Гальего некоторое время прожил в Советском Союзе, там же жила и училась его дочь. В будущем она стала журналистом и переводчиком. Отцом Рубена был венесуэльский студент. При родах врачи допустили ряд грубых ошибок, в результате которых один из пары близнецов погиб, а второй, Рубен, был парализован – он не владел ни руками, ни ногами.

Рубен Гальего фотография

Когда мальчику было около полутора лет, его матери позвонили из больницы и сообщили, что ребенок умер. На самом деле его отправили в детский дом для детей-инвалидов, где он и провел свое детство в постоянной борьбе за жизнь, в постоянных издевательствах и унижениях. Кто решил, что матери будет лучше, если она будет думать, что ее ребенок умер – неизвестно. Возможно, это было влияние деда Рубена, который стыдился внука-инвалида, возможно, советские власти не хотели огласки.

Реклама:

Об этом периоде его жизни Гальего написал автобиографическую книгу ‘Белое на черном’. Роман был напечатан в России в 2002 году, а год спустя был награжден литературной премией ‘Букер — Открытая Россия’ как лучший роман на русском языке. Впоследствии книга была переведена на другие языки (английский, французский, шведский, вьетнамский, польский, чешский, грузинский и эсперанто) и печаталась за рубежом. Несколько лет назад роман стал пьесой, которая шла на сцене МХТ имени А. П. Чехова и орловского театра ‘Свободное пространство’.

Рубен Гальего фотография

В 2003 году испанский режиссер Альгис Арлаускас (Algis Arlauskas) представил вниманию публики документальный фильм ‘Письмо матери’ о поездке Рубена Гальего в Европу в 2001 году, во время которой он разыскал свою мать и встретился с ней. Фильм собрал множество наград, включая Гран-при на Московском международном кинофестивале ‘Кино без барьеров’.

Обычная практика в отношении детей-инвалидов, оставшихся без попечения родителей, была такова – после окончания школы их переводили из детских домов в дома престарелых, где не было ни надлежащего ухода, ни просто человеческих условий для жизни. По словам Рубена, из десяти его товарищей по палате выжили двое, остальные очень быстро умерли в доме престарелых. Всеми силами цепляясь за жизнь, он сумел получить образование в области права и в сфере компьютерных технологий и получил шанс обеспечивать себя и даже прокормить свою семью. Несмотря на физические недостатки, Гальего трижды женат, у него три дочери во всех браках, две дочери от первых браков живут в России.

Рубен Гальего фотография

В 2001 году в Праге (Prague) он познакомился с матерью и решил остаться в Европе. Некоторое время Рубен жил в немецком Фрайбурге (Freiburg, Germany), но позже перебрался в Соединенные Штаты. В 2011 году, когда Рубен, передвигаясь с помощью инвалидной коляски, упал на рельсы в метро и неделю пролежал в коме с тяжелыми переломами, деньги на его лечение поступали от читателей со всего мира.

Мнение
Алёна 25.01.2008 02:36:21 Я прочитала книгу «белое на чёрном». До этого я не знала, что такое вообше бывает, может это ещё отчасти от того, что мне всего15 лет. Мне эта книга помогла, очень. Рубен Давид Гонсалес Гальего это такой сильный человек! у меня нет слов, прежить всё то, что он пережил, кажется невозможным! Спасибр Ему!

Лучшие недели

Марк Бернес : Я расскажу вам песню
Посетило:3036
Джеймс Кэмерон: Выдающийся кинематографист нашего времени
Посетило:1493
Виктор Цой: Звезда по имени Солнце
Посетило:1490

Богадельня

— Первое, что я увидела, — забор. Высокий, каменный. И КПП. Новочеркасский дом-интернат для инвалидов и престарелых, куда я пришла писать репортаж. Нормальному человеку там делать нечего.

Слишком тяжело для зрения, осязания и слуха. Запахи. Знаете, как пахнут карболка, больница, несчастье, старость? А звуки? Шорохи, скрип инвалидных колясок, неразборчивая речь паралитиков. Это потом я освоилась, перестала замечать. А тогда, в 1989 г., даже мне, привычной, выросшей в семье, где любимый отец — без обеих ног, стало страшно.

Обложка книги Рубена Гонзалеса-Гальего. Фото: Из личного архива/ Екатерина Гонзалес-Гальего

Маленькая комнатка. Два человека. Колясочники. Миша — мышечная дистрофия, последняя стадия. Это когда двигаются только два пальца на правой руке. Двигаются, правда, сильно сказано. Чашку Миша поднять не может.

А это кто такой? Худой, страшно худой (вспоминаются виденные когда-то кадры кинохроники концлагерей) мальчик без рубашки. Он явно недоволен. Я вторглась на его территорию и глазею. Я действительно глазею, иначе и не скажешь. Он ловит краткий момент, когда его тело не дёргается, кое-как садится и требует помочь ему надеть рубашку. Ничего себе номер! Но я понимаю, что это проверка.

Он хочет знать, стоит ли со мной заговаривать. С рубашкой справляемся, причём больше он, чем я. Потом я решаюсь напоить обитателей комнаты чаем. Подношу к чужим губам кружку, а руки дрожат. Ребята не смущаются. Они чувствуют себя уверенно. Особенно этот, со странной в наших местах испанской фамилией — Гонзалес- Гальего.

Таково начало моего знакомства, а вернее, моей жизни с Рубеном.

Эту книгу я прочитал больше года назад, но сегодня ночью меня посетила idee fixe, о том, что мне необходимо приобрести её в свою библиотеку, что я собственно и сделал, а сейчас хочу рассказать, какой след оставила во мне эта книга через год, после прочтения.
Книгу нам посоветовал преподаватель в университете. Я сразу понял, что произведение будет как-то связанно с аномальным развитие(так и назывался предмет), и первой мыслью было «Ну вот, придётся прочесть кучу состраданий, надуманных историй и всякой неприятной мне чрезмерно эмпатичной фигни». Простите мне мой цинизм, но вот так вот вышло.
Когда я открыл книгу и начал её читать моё мнение кардинально изменилось, я добавлю в отзыв первую главу книги, которая произвела на меня такое впечатление, уверен, что если мой отзыв не сможет Вас заинтриговать, то эти две страницы заставят прочесть книгу.

Наверное, на этом можно было бы закончить отзыв, те кто захотели прочесть — прочтут, а мнение остальных я уже вряд ли изменю. Я всё таки продолжу, хочется высказать своё мнение.
Книга не только начинается так, всё произведение переполнено подобными событиями, только к концу автор бережно «сбавляет обороты» чтоб читать смог начать думать над прочитанным, а не шокировано отложил книгу. А у меня на протяжении чтения было именно так, хоть произведение весьма мало по объёму, а я как клинический психолог привык к подобной «жести»(не смог подобрать слово лучше), мне часто приходилось закрывать книгу очень скоро, потому что эмоции переполняют, ты не понимаешь, ты шокирован, не способен думать и всё что мелькает в голове «какой ужас, какая сила».
В книги описана история не только самого автора, но и всех тех удивительных людей, с которыми он жил в интернатах. Это даёт понять, что столь ужасна была жизнь не одного человека, а всех инвалидов.
Читая забываешь обо всём, я даже не буду стараться вспомнить, на сколько хорош писательский талант автора, пытаться его оценить. Талант в нём определённо присутствует, а если знать, что книга не продиктована им, а набрана карандашом зажатым в зубах, буря эмоций усиливается.
Я очень не рекомендую эту книг тем, кто считает что слишком слаб, людям слишком впечатлительным. Но она обязательна для всех кто ноет, кто считает себя обделённым или разочаровался в жизни. Уверен, что почти все кто упомянут в данной книге с невероятным счастьем согласились бы на вашу жизнь.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *