Старчество на Руси

Иосиф Ватопедский, ученик старца Иосифа Исихаста Что такое старчество? Это особый институт духовного наставничества, органично сложившийся в Православной Церкви с древних времен, прежде всего в монашеской среде. Как говорит один из современных подвижников благочестия – старец Лука из афонского монастыря Филофеу, «тот, кто оставляет мир, чтобы стать монахом, покидает мир не потому, что ненавидит и отвращается его. Он покидает грех и зло мира. И насколько он отдаляется от мира и исцеляется с помощью благодати Божией, тогда, насколько он исцеляется, настолько понимает, как страждет мир. И насколько он облегчается от тяжести грехов, настолько любовь Христова, входящая в него, открывает ему сердце для того, чтобы он принимал грехи других, чтобы он отдавал самого себя». Старец – тот, кто достиг высот евангельского совершенства: молитвы, смирения, веры, любви – и, как опытный альпинист, способен вести к этим высотам и других. Вот слова епископа Зарайского Меркурия о схиигумене Илии (духовнике нынешнего патриарха): «Высота смирения и внутренняя постоянная молитва столь же характерны для него, как умение дышать, слышать и видеть. Даже когда он говорит, то не перестает молиться. Общаясь с ним и рассказывая о своей жизни, поймал себя на мысли о том, что я его ни о чем не спрашиваю…» Невольно вспоминаются слова Спасителя, приводимые в Евангелии от Иоанна: «В тот день вы не спросите Меня ни о чем» (Ин. 16: 23).

В чем же одно из главных дел монаха? По словам недавно почившего афонского монаха Иосифа, ученика старца Иосифа Исихаста, это хранение чистоты ума: «Однако монах как ум должен усовершиться через внутреннее обращение, и приходит соприкосновение человека с Богом, когда происходит просвещение или очищение сердца. Именно это сказал Самарянке Господь наш: «Бог есть дух и ищет поклоняющихся Ему в духе и истине”. И, собственно говоря, монах занимается именно этим. Итак, видите, что именно ум есть способ нашего общения с миром. Следовательно, если мы хотим отринуть безумное (paralogon), закон извращения, и снова соединиться с Богом, то мы это делаем через ум. И закон извращения, безумное, которое действует в чувствах, действует и на ум, и если он не сопротивляется, то пленяет его и приводит к безумию. Однако если ум здрав, то он не позволяет чувствам приближаться и желать безумного. Ум контролирует их, поэтому монах действительно рассматривается как ум, зрящий Бога. И поэтому подлинное делание монаха – держание ума».

Возникает вопрос: как этого добиться, если вся современная жизнь построена по закону извращения, надругательства и над верой в Бога, и над здравым смыслом, и над человеческой природой? Один из ответов: через твердую и определенную жизненную программу, через исполнение молитвенного правила и устава, через постоянную духовную деятельность, через послушание и смирение и отсечение поиска сверхъестественных состояний. Характерны слова игумена Дохиарского монастыря отца Григория, сказанные в ответ на вопрос наместника Валаамского монастыря епископа Панкратия: «Как молятся ваши монахи? Занимаются ли они умной молитвой?» Отец Григорий ответил так:

Архимандрит Григорий (Зумис), настоятель Дохиарского монастыря «Мы не требуем умной молитвы от многих и с трудом даем ее. Я считаю, и даже верую, что умная молитва есть небесное делание, но нужно подходить к ней с большим вниманием и великой осторожностью.

Существует просто молитва (euchе) и умная молитва (noera proseuchе): первую мы должны творить неукоснительно, вторая – не в нашей власти, но во власти Бога. Проблема современного афонского монашества состоит в том, что многие монахи – молоды, и они приходят из мира, который уже совершенно другой, чем тот, что был до 1960 года. Капитализм, материализм, гедонизм в нашей стране сделали то же, что коммунизм – в вашей: они разрушили духовное наследие нашего народа. Мои родители были неграмотными, но я знал все, что относится к жизни Церкви. Мои детские годы прошли с моей тетушкой, монахиней, которая совершала 300 поклонов утром, 300 поклонов вечером. Поэтому у меня не было проблем в монастыре: что я делал дома, тем же занимался и в обители. Теперь не то: у современной молодежи почти нет связи с Церковью – она порвана. Когда современные молодые люди приходят в монастырь, они ничего не умеют, их приходится учить всему: стоять в церкви, креститься, сидеть за трапезой (ведь дома они привыкли класть ноги на стол), даже – нормально пользоваться туалетами. Люди приходят в монастырь с чувством дерзости, неуважения к старшим, с совершенным отсутствием смирения, так что часто необходимы определенные кровопускания. Ему еще нет 18 лет, а он уже сотворил все мыслимые и немыслимые грехи. И с такими людьми вы собираетесь говорить об умной молитве, с ними – заниматься ею?! Нет и еще раз нет! Сейчас многие говорят и пишут об умной молитве, но посвящают буквально одну-две страницы тому, как ее стяжать, и пишут десятки, сотни – о ее плодах. Это все равно что нахваливать апельсины, но забывать о том, как их выращивают. Вот ты трудишься, сажаешь дерево, поливаешь его, удобряешь, а об этом – ни слова. Только о плодах, ведь они – вкусные, все их любят. Мы любим льстить монахам, убаюкивать их словами об умной молитве, и прежде всего – о ее плодах. Некоторые игумены и монахи со Святой Горы любят приезжать в Элладу, в Фессалоники и другие города, где рассказывают об умной молитве, и их с восторгом слушают толпы народа, особенно женщины. Но что они рассказывают? О сердечном жаре, о боли в сердце и т.д., а не о покаянии. Ко всем таким проявлениям следует относиться с большой осторожностью, они могут быть истинными, а могут быть и прелестными, а прелесть – самое худшее, что может быть для человека.

Как же стяжать умную молитву? Через исполнение заповедей, через борьбу со страстями, стяжание добродетелей Христовых. Если же монах – чревоугодник, хулитель, сплетник, пьяница, то о каком умном делании может идти речь? Приведу один пример. Старец Амфилохий, мой наставник, никого никогда не осуждал. Я прожил с ним 15 лет и не слышал от него ни одного слова осуждения. Вот он был подлинным делателем умной молитвы. Расскажу один случай. Однажды летним утром он сидел у себя в келье. Он был болен, и обыкновенно мы каждые полчаса заходили к нему келью. Он заснул в своем кресле, и мы долго не входили к нему в келью, уважая его покой. Наконец, когда прошло довольно много времени, мы подошли и постучали. Ответа не было. Мы не выдержали и потихоньку вошли в его келью. Он сидел в своем кресле совершенно неподвижно, как неживой, я подошел поближе, чтобы рассмотреть, жив ли он, и увидел, что рука его медленно перебирала четки. Наконец он как бы очнулся, выпрямился в кресле и спросил: «Много ли времени прошло?” «Немного” – ответил я. Тогда он приложил палец к устам и сказал: «Тсс, молчи об этом”. И я умолчал об этом до его смерти. Мы – чувственные люди. Мы смотрим, слышим, обоняем, Если ты хочешь заниматься умной молитвой, то должен совлечься всех своих чувств. Можешь? Нет? Тогда нечего и говорить об умной молитве. Она – для усовершившихся, а не для новоначальных».

Но возникает вопрос: разве молитва может быть механической, несознательной? И разве слепое послушание само по себе изменяет человека? И на это афонские старцы дают свой ответ, ясный и трезвый. Предоставим слово отцу Григорию, игумену монастыря Дохиар на Афоне: «Именно поэтому я ввожу братьев в таинства Церкви и в круг церковных праздников. Я не рассказываю им долгих историй, я не ученый, тем более не старец-тайноводитель. Просто в церкви мы читаем проповеди великих отцов Церкви, потом в трапезной я изъясняю их. Например, на Вознесение в церкви мы читали слово Епифания Саламинского и первое слово Иоанна Златоустого. В трапезной мы читали второе слово Иоанна Златоустого, а потом я его толковал. В своем истолковании я стараюсь выделить самое существенное в празднике, в его таинстве, ибо праздник – это своего рода таинство Церкви. Старец Амфилохий говорил: «Самая лучшая молитва – богослужение в течение 24 часов (то есть богослужение суточного круга). Только на нем может вырасти хороший монах, настоящий монах».

Но что же делает монаха настоящим монахом? По словам отца Григория, послушание и полное отсечение своей воли: «Монах со своей волей – не монах. Это вообще невозможно. Поэтому если хочешь стать монахом, то необходимо кровопускание. Если я вижу, что послушник как приходит со своей волей, так и остается с ней, то отправляю его домой. Домой его. Требуется полное послушание игумену. Я требую его не потому, что я святой, но потому, что монаху необходимо отсекать свою волю. Это нужно для монаха же». Но опять-таки вопрос: как не переусердствовать, требуя послушания? По словам отца Григория, должно быть рассуждение. Следует проявлять к послушнику внимание, обладать познанием его душевного склада, его психологии: «Не смиряйте его резко, а ограничивайте его так, чтобы он шел в нужном направлении. Нагружайте его не сразу, а постепенно и в зависимости от того, как он стоит. Если он стоит хорошо, нагружайте его как следует, но не сразу. Если он еле стоит, шатается, не нагружайте его совсем». Но что делать, если брат не слушается? Как его направить в нужную колею? Ответ прост: делая то, что должен делать он сам. Например, один брат не выполнил послушания и не попросил прощения. Тогда отец Григорий сказал ему: «Прости меня, брат». Он устыдился и пошел исполнять послушание.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин) Но это в монастыре высокого уровня, на Афоне. А как происходит общение старцев с мирянами? И вот здесь хотелось бы поделиться своим опытом общения с архимандритом Иоанном (Крестьянкиным), старцем Псково-Печерского монастыря. Мне довелось общаться с ним в мои отроческие и юношеские годы – в 1980–1990-е. В середине 1980-х попасть к отцу Иоанну было очень трудно: существовало негласное (вероятно, согласованное с властями) распоряжение наместника обители отца Гавриила: не пускать. И тем не менее (и это было чудо Божие) он нас принял. Помню, как он утешил маму во всех ее скорбях, как ее успокоил и воодушевил. И спросил меня: «А кем ты хочешь стать, Володенька?» Я в то время был увлечен историей и ответил: «Историком». Старец лишь покачал головой: «И о прошлом не все говорить-то можно. О настоящем вообще молчать надо. А будущее от нас сокрыто. Ты больше языками занимайся. Они во всем полезны будут». Передо мной стоял тогда вопрос: куда дальше идти – в английскую школу или в историко-литературную. До сих пор помню, как деликатно поступал отец Иоанн: он не давал безусловных повелений, зная, что мы, немощные, не можем их понести, а лишь мягко советовал: «Может быть, лучше пойти в английскую школу, как более аполитичную».

А я, грешный, ослушался его: английская школа меня отпугнула возможными контактами с детьми партноменклатуры, а о ленинградской историко-литературной № 27 шла слава как об оазисе свободолюбия и культуры, исторической науки и литературоведения, и я выбрал ее. Почти что сразу я убедился в прозорливости отца Иоанна: директор школы, весьма пронырливый коммунист и политикан, сразу «взял меня под колпак», а на следующий год, увидев крест на шее, «рассекретил» как мальчика верующего. В общем, было не без приключений, каковых я избежал бы, послушайся старца. Но все-таки я закончил ее, будучи некомсомольцем, и встал вопрос: куда дальше?

Естественным путем казалось ехать в Москву, где уже веяли ветры перестройки, и поступать на исторический факультет МГУ. Поехали за благословением к отцу Иоанну, рассказали о шансах в Ленинграде и Москве. Он очень обеспокоился: «В Москву? Зачем от дома отрываться? Поступай в Питере». И опять я поступил своевольно: поехал в Москву, где позорнейшим образом провалился на сочинении. О результатах отписали отцу Иоанну и получили от него утешительное письмо, в котором, между прочим, было следующее: «Я очень рад, что Владимиру придется поступать вновь и дома. Пускай посмиряет себя на филологическом факультете, в надежде, что со временем займется любимым делом». Это было написано в 1987 году. С того времени я занимался многими вещами. Но к чистой истории приступил лишь в 2003 году, за три года до смерти старца. И чувствуется, что его молитвами мне удалось попасть на работу на исторический факультет.

Всякая встреча с отцом Иоанном была праздником, даже когда времени у него не было и он, проходя, приговаривал: «Общее благословение, общее благословение». Но от общения с отцом Иоанном оставалось не только удивительное общее светлое впечатление – он давал и конкретные, удивительно трезвые, ясные и своевременные наставления. Он чутко чувствовал и дух человека, обращавшегося к нему, и дух времени. Вот лишь одно из его вразумлений: «»Мы все глядим в Наполеоны. Двуногих тварей миллионы для нас – орудие одно…” Вот, Володенька, не будем наполеоновскими планами заниматься. Потихоньку, полегоньку. Никого не осуждать, никого не раздражать и всем мое почтение». Трезвость и ясность пронизывали его пастырские советы. Еще в 1985 году краем уха я услышал его разговор с одним священником: «Что это отец Н. частную исповедь затеял, да еще на час с каждым? Времена сейчас такие… Придет вестник с пером на шляпе да и скажет: разойтись всем. Общая и только общая исповедь сейчас».

Рассказывал он и о своем аресте и заключении, но без обиды, и уж тем более – без гнева, призывая нас к бдительности и осторожности: «В 1945 году, после Победы, была эйфория: внешний враг разгромлен, внутренний с Церковью примирился. А потом, когда меня в 1950 году арестовали и показывали доносы и то, что прослушивали, стало ясно: напрасно радовались. Поэтому и сейчас осторожно надо. Осторожно, потихоньку, полегоньку» (разговор был в 1986 г. ).

Когда открывался Иоанновский монастырь на Карповке (еще как подворье Пюхтицкого монастыря), он очень радовался и подбодрял радетелей открытия, говоря: «Давайте делайте быстрее. Скоро Эстония отколется, так хотя бы в России у монастыря уголок будет». Разговор этот происходил в 1988 году, когда еще ничего не было ясно.

Видел он не только грехи и беды советского периода, но и то, что нас ожидало. В 1988 году он писал: «Вы пишете, что храмы открываются. Это хорошо – да так ли хорошо? Храмы открываются, а души закрываются – и кто откроет их?» И еще вспоминается его пророчество о глобализации – об одной нашей знакомой, желавшей уехать в эмиграцию: «О М. умолчу. Что посеет человек, то и пожнет… А беда повсюду идет, и ни в какой Америке от нее не спрячешься». Видел он все это: и домашнее атеистическое душеубийство, и западное, глобалистское, материалистическое.

Протоиерей Василий Ермаков Не только, однако, монах может стать старцем, но и белый священник, если он в своей жизни достигнет монашеской высоты, чистоты и духовной проницательности. Хотелось бы поделиться воспоминаниями об отце Василии Ермакове. С ним мне довелось общаться с 1999 года и до его кончины – 2 февраля 2007 года. Отец Василий Ермаков родился в г. Болхове Орловской области, и в нем истинно проявилась широта южного русского характера, крепость русского духа. Он пережил войну, оккупацию, был угнан в лагерь. Под конец войны служил в Советской армии. Репрессии, опустошительная война… все это было на его глазах. Но страшные испытания не сломали его, а духовно закалили. Он говорил о том, что война открыла для него путь к Богу.

Во время оккупации, когда открылись церкви, он получил возможность славить Бога. И, несмотря на страх, на боязнь, он шел в церковь, молился, прислуживал. Позднее он разделил крестный путь многих русских людей, которые были угнаны из своих родных мест немцами. Спас его отец Михаил Ридигер. С тех пор и пошла его дружба с отцом Михаилом и его сыном Алексеем Ридигером, будущим Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Алексием II.

После войны он поступил в семинарию. Несмотря на трудности, на проблемы, связанные с тем, что он был на оккупированной территории, поступить ему удалось. Учился он в голодные годы, когда не хватало хлеба, когда каждое полено было на счету, – он все твердо и мужественно сносил ради любви к Господу.

После принятия священного сана долгие годы служил в Никольском соборе Санкт-Петербурга. Он вспоминал, что это были удивительные годы, когда молились люди, прошедшие Блокаду, знавшие страдания. Ему довелось служить с духовенством, прошедшим войну, пережившим Блокаду. Особенно удивительным был отец Александр Медвецкий.

Из Никольского собора отца Василия удалили за независимость и твердость духа, за его смелые проповеди, за то, что он говорил прихожанам: «Потерпите, эта власть скоро кончится». Его удалили на Серафимовское кладбище, и вот там расцвел духовный цветник, удивительный центр духовной жизни, который под конец его жизни стал не просто всероссийским, а всемирным. К нему приезжали люди со всех уголков мира – из Европы, из Америки. Один из священников был у него голландец, и это не случайно, потому что у отца Василия за долгие годы его молитвы открылся удивительный дар пророчества, дар ведения души человеческой и удивительный дар молитвы о ближних. Я лично на себе испытал этот дар прозорливости. Прихожу я однажды на исповедь, а он вдруг говорит: «Владимир, дуй в Москву, я за тобой». Я спрашиваю: «Батюшка, откуда вы знаете, что мне надо ехать в Москву на конференцию?» Он говорит: «Я все знаю».
Очень он не любил всего ложного, не любил он и озлобленной политизированности нашего времени. Однажды пришел к нему на исповедь, рассказал все, а он мне говорит: «Это все пустяки. Политикой занимался?» – «Занимался». – «А вот с этого и надо было начинать». Он болел душой и скорбел о развращении русского человека, о безумии молодежи, о той неправде, которая царит в нашем обществе. Он говорил об этом на проповедях: «Некоторые по-молодецки идут по жизни, наступая на головы ближним, а потом оказываются или в больнице, или в тюрьме. Потом пишут слезные письма: «Простите, помогите, не знали…” – да все вы знали, все прекрасно понимали, когда ломали чужие жизни во имя вашего гордого «я”».

Особым было его отношение к исповеди и к Евхаристии. Он возмущался тем поверхностным, потребительским, горделивым отношением к Евхаристии, которое было и бытует в «кочетковских» кругах. Он его называл «предательским». Он говорил: «Причастие – это не таблетка, а великое таинство». Он лично переживал таинство Евхаристии, говоря: «Вот вы приходите, а чувствуете ли вы Господа в сердце своем? Чувствуете ли святое причастие, как это надо чувствовать?» Часто эти вопросы оставались без ответов.

Он «вынимал» людей из самых трудных, самых сложных ситуаций. Людей разболтанных, расшатанных, разбитых миром, этой жизнью. Он собирал и делал их снова людьми целеустремленными, дисциплинированными, внимательными, верующими, христолюбивыми. И приход у него был и есть особенный. Отец Василий сыграл большую роль и в жизни нашего города, и в жизни своего родного города Болхова, в немалой степени способствовал восстановлению церковного строительства и воцерковлению его жителей. Под конец своей жизни он действительно стал всероссийским духовным светилом. Он был человеком пророческого духа, болевшим за Россию, человеком святой жизни. И пока жива Церковь, такие светила будут подниматься на ее небосклоне. Пока жива Церковь, в ней всегда пребудут старцы.

Избрание старцем. Подвиг старчества

В апреле 1906 года старца Иосифа из-за серьезной болезни освободили от должности скитоначальника, которая по оптинской традиции была связана со старческим служением. Скитоначальником и братским духовником назначили иеромонаха Варсонофия, ученика старца Нектария, которому он по смирению своему уступил первенство. Шесть лет спустя отец Варсонофий был переведен из Оптиной настоятелем Старо-Голутвина монастыря, где через год преставился.

В 1912 году по настоянию отца Венедикта, благочинного монастырей Калужской епархии, оптинская братия собралась, чтобы избрать старца. Сначала старчество предложили архимандриту Агапиту, жившему в Оптиной на покое. Это был человек высокого духа и обширных познаний, автор лучшего жизнеописания старца Амвросия. Он решительно уклонялся от архиерейства, не раз ему предлагавшегося, и от старчества отказался. В старости он юродствовал, затем заболел. Он спасался, имея лишь несколько близких учеников, среди них был и отец Нектарий.

После кончины старца Анатолия (Зерцалова) духовником отца Нектария был старец Иосиф, по смерти которого он перешел под старческое окормление архимандрита Агапита и ходил к нему на исповедь, пребывая в полном послушании до кончины последнего. После отказа отца Агапита принять старчество братия стала просить его указать достойного занять место старца, тот назвал отца Нектария.

Отец Нектарий на соборе братии не присутствовал. Когда его избрали, послали за ним отца Аверкия. Он пришел к нему, говорит:

— Батюшка, вас просят на собрание. А отец Нектарий отказывается:

— Они там и без меня выберут кого надо.

— Отец архимандрит послал меня завами и просит прийти.

Батюшка надел рясу и как был — одна нога в туфле, другая в валенке — пошел на собрание. Уже тогда Господь открыл ему не только то, что он будет избран старцем, но и все грядущие, скоро последующие страшные события: революцию, закрытие Оптиной, арест и смерть его на чужбине.

Когда объявили ему, что он избран старцем обители, отец Нектарий ответил: «Нет, отцы и братия! Я скудоумен и такой тяготы понести не могу». Но архимандрит Венедикт сказал: «Отец Нектарий, приими послушание». И отец Нектарий беспрекословно согласился. Так за послушание он принял на себя великий крест старчества — пророческое служение народу в тяжелейшие для страны годы.

В первое время после избрания старцем отец Нектарий усилил юродство. Приобрел музыкальный ящик и граммофон с духовными пластинками, но скитское начальство запретило ему их заводить; играл игрушками. Была у него птичка-свисток, и он заставлял в нее дуть взрослых людей, которые приходили к нему с пустыми горестями. Был волчок, который он давал запускать своим посетителям. Были детские книги, которые он раздавал читать взрослым людям.

В юродстве его часто содержались пророчества, но смысл их был мало кому понятен. Накинет, например, халатик на голое тело и ходит, сверкая босыми ногами. А в 20-е годы так ходили даже студенты, курсистки и служащие — босые, в пальто, накинутом на рваное белье.

Или насобирает разного хлама: камешков, стеклышек, глины, бумажек — сложит все в шкафчик и всем показывает: «Это мой музей». И действительно, после закрытия Оптиной в Скиту был музей. За полгода до революции Старец стал ходить с красным бантом на груди — так он предсказывал наступающие события.

Часто вместо ответа он расставлял перед посетителями куклы и разыгрывал маленький спектакль. Куклы, персонажи спектакля, давали ответы на вопросы своими репликами. Так, владыка Феофан Калужский не верил в святость Старца. Как-то приехал он в Оптину и зашел к отцу Нектарию. Тот, не обращая на него никакого внимания, играл в куклы: одну наказывал, другую бил, третью сажал в тюрьму. Владыка, наблюдая это, утвердился в своем мнении. Позже, когда большевики посадили его в тюрьму, он говорил: «Грешен я перед Богом и перед Старцем. Все, что он показывал мне тогда, было про меня, а я решил, что он ненормальный».

Отец Сергий Мечев после первой встречи со Старцем сказал: «Я не понимаю такого старчества. Я ему говорю о серьезном, а он мне отвечает шуточками Но со временем общение отца Сергия с отцом Нектарием становилось все более прочным и глубоким, до конца дней Старца он был его преданным духовным сыном.

Принимал отец Нектарий в домике покойных старцев Амвросия и Иосифа, где и сам поселился. Домик этот назывался «хибаркою». Был он небольшой, аршин пять на восемь, два окна, по стенам — скамьи, в углу — иконы и картины святых мест. Светилась лампадка. Под иконами стоял стол, на котором лежали брошюры и листочки религиозного содержания. Из приемной комнаты для лиц мужского пола вела дверь в помещение самого Старца. Другая дверь выходила в подобную комнату, где принимали мужчин и женщин. В нее вход был прямо из леса, с внешней стороны Скита.

Отец Нектарий по великому смирению старцем себя не считал и настаивал, что посетители приходят не к нему, а к батюшке Амвросию: «Ну какой я старец, как могу я быть наследником прежних старцев? У них благодать была целыми караваями, а у меня ломтик. Вот старец Амвросий был небесный человек и земной ангел, а я лишь поддерживаю славу старчества».

Некоторым посетителям отвечал: «Вы об этом спросите моего келейника отца Севастиана, он лучше меня посоветует, он прозорлив». Впоследствии отец Севастиан (Фомин, † 1966) стал схиархимандритом, прозорливым карагандинским старцем.

Когда шамординская монахиня Любовь хотела услышать слово старца, просила наставить ее, отец Нектарий отправил монахиню к старцу Анатолию. Она снова просит:

— Батюшка, ведь здесь же «хибарка»и вы в ней старцем, как же вы отказываетесь?

Он в ответ:

— Это одно недоразумение — я здесь поставлен только сторожем. Какой я старец, я нищий. Ко мне присмотреться надо. Это вы земные ангелы и небесные человеки, а я земнородный.

И отцу Сергию Сидорову он говорил: «Некоторые ищут меня как старца, а я, как бы вам сказать, все равно что пирожок без начинки. Ну, а батюшка отец Анатолий все равно как пирожок с начинкой».

Оптинский старец Анатолий (Потапов)

К отцу Анатолию (Потапову), который в это же время был старцем и принимал народ в монастыре, стояли огромные толпы народа. А к отцу Нектарию вначале кроме братии Скита приходили всего несколько человек.

Батюшка Анатолий был необыкновенно прост и благостен. Уже приближение человека к этому старцу давало чудесную возможность очищения и утешения. Отец Нектарий был строже, он испытывал сердца приходивших к нему и давал не столько утешение, сколько путь подвига. Он ставил человека перед духовными трудностями с великой верой в достоинство и разумение души, в великую силу благодати Божией, которая поможет и укрепит душу ищущего Правды.

Надежда Павлович вспоминала: «На беседах у батюшки Анатолия у меня было такое чувство, будто льется золотой дождь и этот дождь — благодать. Он льется независимо от тебя, и если твое счастье, ты под этот дождь попадешь. А у старца Нектария это было так: ты чувствуешь, будто огненный меч направляется к тебе, не в смысле гневном, а в смысле раскрывающем твою совесть».

Внешне старец Нектарий был невысокого роста, согбенный, с округлым лицом и небольшой клинообразной бородкой. Лицо его как бы не имело возраста — то древнее, суровое, то молодое до живости и выразительности мысли, то детское по чистоте и покою. Ходил он легкой, скользящей походкой, как бы едва касаясь земли. Лишь перед самой смертью он передвигался с трудом, ноги распухли, как бревна, сочились сукровицей — это сказалось многолетнее стояние на молитве.

В старце Нектарии была духовная проницательность, удивительная простота, даже в глубокой старости он умел как-то по-детски смеяться. Но о своеобразии батюшкиной веселости Иван Михайлович Концевич писал: «По некоторым рассказам не видевший Батюшку может вынести неправильное впечатление о нем как о весельчаке чего в действительности не было, да и не могло быть. Редкие случаи его «веселости» были весьма своеобразны и трудно передаваемы их можно воспроизвести только относительно, так как на бумаге не передать ни интонации голоса, ни взгляда его слезящихся глазок, ни скорбной улыбки или другого благодатного выражения его лица, свойственного только ему одному, нашему дорогому Батюшке».

В его приемной было тихо и благоговейно, никто не разговаривал. Перед большой иконой «Достойно есть» горела красная лампадка и озаряла сосредоточенные лица присутствующих.

Старец выходил на благословение в шапочке, в фиолетово-малиновой ветхой епитрахили. Шел по рядам со свечой в руке, за ним келейник. Батюшка никогда не торопился на благословение и никогда не опаздывал. Он двигался медленно и осторожно. «Казалось, он нес какую-то святую чашу, наполненную драгоценной жидкостью, и крайне опасался, как бы не пролить ни одной капли из нее, — вспоминал митрополит Вениамин (Федченков), — подобно всем святым, которые хранят в себе благодать Божию и боятся нарушить ее каким бы то ни было неблагоговейным душевным движением: поспешностью, фальшивой человеческой лаской и прочим. Отец Нектарий смотрел все время внутрь себя, предстоя сердцем перед Богом. Так советует и епископ Феофан Затворник: «Сидя или ходя, или делая что-нибудь, будь непрестанно перед лицом Божиим». Все поведение Старца произвело на меня благоговейное впечатление, как бывает в храме перед святынями, перед иконою, перед исповедью, перед Причастием».

После общего благословения Старец переходил от одного посетителя к другому и беседовал. Он подходил к собеседнику, не глядя на него, становился около него несколько боком, в пол-оборота, и наклонял к нему ухо, как будто плохо слышал или просто давал возможность говорившему не слишком громко излагать свои нужды. Слушая его, отец Нектарий смотрел куда-то вниз, но создавалось впечатление, что он слушает вас не ухом, а каким-то другим, внутренним органом восприятия, что ему важны были не сами слова, а нечто другое, скрывающееся в вашей душе, что Старец и старался уловить.

Летом 1918 года приехал к Старцу Сергей Щукин, в то время служащий в одном из государственных учреждении, впоследствии протоиерей. Пришел к Старцу за советом, какую выбрать службу и чем при этом руководствоваться. Отец Нектарий, беседуя с посетителями, подошел и к Сергею. «Я начал как можно короче объяснять ему мое положение, — рассказывал позже отец Сергий, — но, как часто бывает в таких случаях, краткости и ясности не получалось. Я попытался объяснить получше, но Старец, уже поняв меня, начал говорить сам… «Да, да, служите, конечно, вы ведь человек ученый, но только не гонитесь за большим… а так, понемножку, полегоньку…» Вот и все, и он перешел к следующему. На первых порах показалось, что я не получил никакого ответа на мои нужды; вернее, я ожидал от Старца чего-то большего, чем эти простые слова. Но я вспомнил, что старцы очень часто отвечают не прямо, а иносказательно, заставляя вдумываться в истинный смысл ответа. Действительно, размышляя далее над его ответом, я вскоре убедился, что получил вполне ясный и определенный ответ на мои сомнения. А поняв это, я сразу почувствовал необыкновенную легкость, радость и покой. Вся запутанность и противоречивость окружающей революционной обстановки перестали существовать, а мои личные проблемы стали просты и ясны… Вся моя последующая жизнь послужила непрерывным доказательством мудрого совета отца Нектария».

Для каждого человека у Старца был свой подход. Порой он оставлял посетителя одного в тишине «хибарки» прочесть что-либо или просто побыть наедине со своими мыслями. Но этот молчаливый прием в овеянной благодатью келлии великих старцев, немногие слова их смиренного преемника, одинокое чтение и размышление оказывали на душу высокое и благодатное действие. Был случай, когда посетил Старца один протоиерей-академик. «Что же я мог ему сказать, ведь он ученый, — говорил потом Старец, — я и оставил его одного в батюшкиной келлии. Пусть сам Батюшка его и научит». Протоиерей же горячо благодарил Старца за его прием, рассказывал, что, когда остался один, обдумал всю свою жизнь, многое понял и пережил по-новому в этой тихой старческой келлии.

Случалось, что Старец и посетитель долго сидели молча, не сказав друг другу ни слова, и отец Нектарий назначал ему прийти в другое время.

С некоторыми Старец долго и оживленно беседовал, поражая собеседника своими познаниями. После одной из таких бесед протоиерей с академическим образованием поинтересовался, какой Батюшка академии? В другой раз разговаривал со студентом об астрономии и тот спрашивал, где Старец окончил университет.

О беседах с отцом Нектарием, его речи писал ученик Старца монах Агапит (Таубе): «Батюшкина беседа! Что пред ней самые блестящие лекции лучших профессоров, самые прекрасные проповеди. Удивительная образность, картинность, своеобразие языка. Необычная подробность рассказа, каждый шаг, каждое движение описываются с объяснениями. Особенно подробно объясняются тексты Священного Писания. Легкость речи и плавность. Ни одного слова даром, как будто ничего от себя. Связность и последовательность. Внутренний объединяющий смысл не всегда сразу понятен. Богатство содержания, множество глубоких мыслей, над каждой из них можно думать год. Вся беседа Батюшки легко воспринимается и запоминается — это живой источник живой воды».

Часто Старец просил читать вслух полученные им письма, в которых как бы случайно человек находил ответ на свой вопрос. Матушка отца Адриана Евгения вспоминала, как читала она по просьбе Старца ему письма и все, что приходилось читать, подходило ей или казалось нужным отцу Адриану.

Иногда Старец оставлял на столе в приемной книги, в ожидании приема посетители листали их и также находили ответы на свои вопросы. Как-то матушка Евгения, дожидаясь Старца, открыла книгу писем старца Амвросия, попалось письмо, которое прямо отвечало на вопрос отца Адриана: «А если бы по какому-нибудь случаю начались разговоры о Церкви, особенно же о предложении каких-либо перемен в ней или нововведений, тогда должно говорить истину». «Как странно, что мне открылось именно это место!» — удивилась матушка.

После кончины отца Анатолия его духовная дочь Анна Шапошникова перешла к старцу Нектарию. Никак не могла привыкнуть к новому духовнику и уже собиралась сказать Старцу, что не понимает его, что он не облегчает ей жизнь. Когда пришла к нему, он дал ей прочитать письмо, в котором кто-то писал, что не понимает Батюшку, что Старец не облегчает ему жизнь и он собирается уйти от него.

Когда прочитала, отец Нектарий спросил:

— А ты не собиралась писать мне такое письмо?

— Нет, Батюшка, писать не собиралась, а сказать то же самое хотела.

— Я тебя не отпущу, ты не можешьжить без руководителя.

— Ну тогда, Батюшка, помолитесь,чтобы все наладилось.

Батюшка сел и закрыл глаза. Долго он так молился, потом беседовали и посетительница совсем расположилась к нему.

Надежда Павлович долго жила в Оптиной — никак не могла уехать от Старца, нуждалась в помощи и поддержке. Но истратила деньги, последняя горстка муки подошла к концу. Необходимо было отправляться в Москву на заработки. Вдруг с почты приходит денежная повестка. Пришла рассказать об этом Батюшке. А он, не выслушав ее, дал читать о том, что если бы Господь счел нужным, Он мог бы и морскую гальку превратить в драгоценный камень и дать любящим Его.

Часто ответы в письмах и книгах, на первый взгляд, не соответствовали вопросам. Но, разобравшись глубже в прочитанном, посетитель находил в себе то, о чем прочитал, и понимал, что это действительно важнее того, с чем он пришел к Старцу, о чем настойчиво спрашивал…

Старец Нектарий был порой строг, требователен, иногда ироничен в беседах с интеллигенцией, необыкновенно добр и доступен людям простым. Один старик-крестьянин рассказывал: «Пропал у меня без вести сын на войне. Иду к Батюшке. Он меня благословляет. Я спрашиваю: «Жив ли сын мой? Как скажешь молиться за него, мы уже за упокой подавать хотим». А он так прямо мне: «Нет, жив сын твой. Отслужи молебен Святителю Николаю и всегда за здравие поминай сына». Я обрадовался, поклонился ему, рублик положил на свечи, и он так смиренно тоже поклонился мне в ответ».

Духовная дочь Старца монахиня Елена говорила, что Батюшка никогда не обличал и не наказывал ее. «Ты утешаешь меня своим приездом, — повторял ласково. — Я радуюсь за тебя — у тебя все хорошо, и печалую за себя… Ты растешь и цветешь, пройдет полгода, и ты еще вырастешь на четверть. У тебя золотой фундамент для монашества».

Но бывал отец Нектарий и строг. Вот пришла к нему Надежда Павлович радостная. Келейник говорит:

— Батюшка, она сегодня именинница.Отец Нектарий, не поздравляя и не благословляя, строго спросил:

— А ты готовилась к именинам?

— Я не знала, что надо готовиться.Отчего же вы мне не сказали?

— А значит, своего усердия нет! Бу-дет у тебя сегодня постный обед со сле зами, а если бы приготовилась, был бы пирог.

И ничего не подарил, только благословил.

Как-то духовной дочери старца Нектария не хотелось идти к нему на благословение, решила пойти сразу в храм ко всенощной, чтобы там захватить место получше, рядом со скамейкой и посидеть. На другой день Старец принял ее и заставил долго-долго стоять, так что у нее колени заболели. И говорит: «Что ж, вчера посидела, так нынче постояла».

Вспоминали и случаи суровости Старца. Вот в «хибарке» неутешно плачет женщина. У нее один за другим умирали дети, похоронила последнего. Старец выходит на общее благословение, проходит по рядам, женщина с плачем падает ему в ноги. Он, не останавливаясь, говорит ей: «Это наказание за грехи».

Однажды Старец благословлял пришедших к нему и была среди них девица, которая жила в Оптиной и самовольно юродствовала: пела мирские песни, бессмысленно смеялась, ругалась. И она стояла, ожидая благословения. Вдруг Старец поднял руку и с грозным, отстраняющим жестом стал отступать от нее. Когда он скрылся за дверью, девица упала в судорогах.

Благословение Старца всегда приводило к успеху, ослушание никогда не проходило даром. Монахиня Анна попросила Батюшку, чтобы он позволил привезти в Оптину ее сестру, которая ослепла и жила в богадельне в Москве. Старец не благословил, только велел одной из своих духовных дочерей навестить ее, передать посылку от матушки Анны и попросить отца Сергия Мечева причастить больную.

Позже, в Оптиной, Батюшка рассказывал: «Видишь ли, я благословил ее идти в монастырь, она не послушала, вот и ослепла». Затем обернулся к матушке Анне и добавил: «Она скоро умрет, но перед смертью прозреет и последние дни будет жить очень хорошо, и похоронят ее самым лучшим образом». Действительно, так и случилось, умерла она в том же году.

Когда монахиня Нектария вынуждена была работать, Старец благословил ее давать уроки детям. Было у нее шесть учеников, все как на подбор верующие, умные, способные. Мать двоих из них попросила матушку Нектарию выяснить у Старца, в какое учебное заведение им лучше поступить. Он ответил: «Никуда не надо их отдавать. Достаточно того, чему ты их учишь». Матушке Нектарии неловко было передавать эти слова Старца. Малознакомая женщина могла подумать, что она говорит так с целью оставить у себя этих учеников. Так и вышло. Мать только пожала плечами и отправила этих детей в школу, вопреки благословению Старца. Там они попали в дурную компанию, оказались в числе малолетних преступников.

Монастырский канонарх Петр все мечтал о подвиге, просил Батюшку благословить его уйти в лес и там где-нибудь в дупле жить. Старец не благословил, но тот все-таки ушел. Устроился там в дупле, а через неделю его лесники забрали. «Отец Нектарий тогда так смеялся»,— вспоминала Лидия Васильевна Защук, петербургская журналистка.

Как бы следуя завету святого Антония Великого, что «нельзя без конца натягивать тетиву лука», Старец перемежал свои наставления и строгие требования шуткой, веселой историей или сказкой.

У Батюшки был кот, который его необыкновенно слушался, и Батюшка любил говорить: «Старец Герасим был великий старец, потому у него был лев, а мы малы и у нас — кот». И рассказывал сказку о том, как кот спас Ноев Ковчег. Когда нечистый вошел в мышь и пытался прогрызть дно, в последнюю минуту кот поймал эту зловредную мышь.

Шуткой великие старцы как бы намеренно, из смирения снижали высоту своего подвига, своей жизни. Духовная дочь Старца монахиня Любовь гостила как-то в Свято-Сергиевом скиту у игумена Герасима. Тот однажды надевает камилавку и спрашивает матушку Любовь:

— А что означает камилавка?

— Батюшка, как же я могу отвечатьвам? Это вы должны сказать мне.

А он:

— Я не знаю. А ты спроси в Оптиной у батюшки Нектария. И что он тебескажет, ты мне напиши.

По приезде в Оптину она спрашивает об этом у отца Нектария, а он отнекивается:

— Об этом надо подумать и ответможно будет дать через годок.

Матушка Любовь настаивает, тогда он посылает ее к старцу Анатолию, а тот смеется:

— Нашли у кого спрашивать.

Так и велел написать батюшке Герасиму. Рассказывали, когда старцу Герасиму передали письмо, он умилился и порадовался:

— Ах, как я рад, что великие старцы вспомнили обо мне!

Однажды игумен Герасим приехал погостить в Оптину Пустынь. О встрече с ним отец Нектарий рассказал матушке Любови. Та только успела подумать: «Ах, если бы можно было поглядеть, как дивные старцы общаются». А Батюшка улыбается и говорит: «Я предложил отцу Герасиму сесть со мной рядом на диван, и он сел. Потом он молчал, а я слушал его добродетель. Так и сидели, пока келейники не потеряли терпения и не стали стучаться, говорить, что другие посетители меня требуют»…

С каждым днем посетителей в «хибарке» старца Нектария становилось все больше. Люди убеждались, что слово святого Старца всегда имело действенную силу: наставляло, помогало, укрепляло в вере.

Духовных чад своих Старец вел по-разному, для каждого человека у него была «своя мера». Отец Нектарий часто разъяснял: «Нельзя требовать от мухи, чтобы она делала дело пчелы, каждому человеку надо давать по его мерке, нельзя всем одинаково». Старец Нектарий, будучи духовным руководителем человека, не был поводырем его, он верил в разумный выбор самого человека: «Аз возжегох светильник, а о фитиле позаботьтесь сами».

Батюшка предупреждал о великой постепенности духовного пути, напоминал о том, что никакое дело не делается сразу, везде нужно терпение. Монахиня Нектария вспоминала, что отец Нектарий в духовном руководстве избегал крайностей во всем, в том числе и в подвигах. Как-то она попросила у него благословение класть по сто поклонов в день.

Он разрешил, а через два дня послал ее говеть за пятьдесят верст. В пути у нее разболелись ноги и она не в состоянии была положить ни одного поклона. С тех пор не просила разрешения ни на какие подвиги.

Но главным в духовном пути Старец считал любовь к ближнему, ибо пребывающий в любви пребывает в Боге, и Бог в нем (1 Ин. 4,16). «Прежде всего, — повторял Старец, — надо ближнего возлюбить, но возлюбить искренно, а не с расчетом. Любовь — это самое прекрасное, самое святое. Это такая красота! Но люди исказили ее, а она должна быть как у Христа, когда он за нас пострадал». Всегда предостерегал от осуждения ближних: «Как только придет в голову осуждение, так сейчас же со вниманием обратитесь: «Господи, даруй мне зрети мои согрешения и не осуждати брата моего».

Одним из проявлений любви к ближнему называл и милостыню. Но заповедовал подавать ее с рассуждением. Келейник Батюшки рассказывал, что сам отец Нектарий всегда, прежде чем дать человеку денег, хотел знать его нужду, «зря не любил давать, а если давал, то щедро на целые штиблеты или даже на корову или лошадь». Одной духовной дочери Старца нужны были деньги, она попросила их у него. Старец с улыбкой вынес скомканную пачку: «Вот, сосчитай эти тряпочки».

Жадность людей всегда обличал, помогал выявить ее, если она была скрытой, тайной страстью, и преодолеть. Так, у Феклы Ткачевой однажды спросил:

— Есть у тебя деньги?

— Есть, — ответила.

— Сколько?

— Десять рублей.

— Одолжи их мне.

И вдруг она, всегда щедрая и нерасчетливая, почувствовала, что ей жалко отдать деньги:

— Батюшка, простите, я не знала,что я такая жадная!

«А если вас обокрадут, — советовал Старец, — не скорбите, а считайте, что дали милостыню, и Господь вернет в десять раз».

И каждый человек, приходивший к отцу Нектарию, чувствовал силу его любви, о которой он сам сказал однажды: «Чадо мое! Мы любим той любовью, которая никогда не изменяется. Ваша любовь — любовь-однодневка, наша и сегодня и через тысячу лет — все та же».

СТАРЧЕСТВО, широкое явление православной жизни, связанное с духовным руководством со стороны старцев менее опытными в делах веры, а иногда и не имеющими даже начальных знаний об этой жизни людьми. Понятие «старец” в этом значении не связано с возрастом: случается, что молодой по возрасту, но сильный в духовном отношении человек становится духовным руководителем многих монахов и мирян разного пола и возраста, разной социальной принадлежности. Степень контакта старца и руководимого им лица бывает различной. При наиболее полном выражении института старчества тот, кто вступает под руководство выбранного им старца, должен «полностью отречься от своей воли, своих разумений, своих желаний”, т.е. «обязан полным, беспрекословным и совершенным послушанием” своему духовному отцу. Проявлением этого отречения от своеволия является исповедование старцу каждого своего шага, каждой греховной или даже лишь вызывающей опасение в греховности мысли (откровение помыслов). Многие авторитетные раннехристианские авторы считали такой род подчинения опытному руководителю наиболее надежным путем достижения духовного совершенства. При этом имели в виду не только духовную силу и опытность старца, но и благоприятность такого полного подчинения для преодоления своей гордыни и приобретения смирения.

Возможно руководство старца мирянином или монахом, определяющее лишь основные направления духовной жизни, оставляющее значительный простор для выбора и не предполагающее ни безусловного подчинения, ни непременного открытия помыслов. Степень обязательности выполнения указаний старца складывается при этом постепенно в ходе взаимодействия обеих сторон, меняется в зависимости от конкретных обстоятельств и дает многообразные варианты отношений старца с духовными чадами или учениками.

В русском Православии распространено также однократное или многократное, но редкое, обращение верующих людей к старцам по конкретным поводам, связанным с духовными трудностями или житейскими проблемами. Разовое обращение к старцу может повториться и перерасти затем в обретение в его лице духовного отца, т.е. постоянного руководителя. Но может так и остаться единственной беседой, играющей тем не менее значительную роль в жизни обратившегося человека. Считается, что, обратившись к старцу, следует выполнять его указание, т.к. он обладает даром прозорливости. По представлениям православных русских, старцы являются посредниками между Богом и другими людьми, т.к. им бывает открыта воля Божия о каждом обращающемся к ним человеке и по определенному случаю.

Возникшее с первых шагов христианства и имевшее прообразы в дохристианской религиозной жизни, «старчество процветало в древних египетских и палестинских киновиях”, затем — на Афоне, «а с Востока перешло в Россию”. На Руси старческое руководство в монастырях «было двоякого рода: или настоятель, игумен, был в то же время и старцем для братии, или же на нем лежала лишь хозяйственная часть, а духовное окормление было предоставлено другому иноку”. Случалось и так, что настоятель был главным аввой (учителем), а другие старцы этого же монастыря — его помощниками.

Одним из первых настоятелей-старцев на Руси был прп. Феодосий Печерский (XI в.). Прп. Сергий Радонежский (XIV в.), которого по достоинству считают обновителем монашества, воспитал множество учеников, разошедшихся по всей Руси и основавших новые обители на тех же началах подвижничества, в которых были сами воспитаны. В летописях и других источниках средневековой Руси есть немало свидетельств советов старцев мирянам, в частности князьям. В XV в. духовное окормление игуменом-старцем не только монашеской братии, но и мирян видно в деятельности Иосифа Волоцкого, а высшего расцвета, по мнению некоторых авторов, старчество достигло в к. XV — н. XVI вв. в лице Нила Сорского. В XVIII в. новый подъем старчества связан с именем прп. Паисия Величковского, подвизавшегося преимущественно в Молдавии, но через своих учеников оказавшего, несомненно, воздействие на развитие этого института в России XIX в. Старчество в это время процветало во многих обителях: Киeвo-Печерской, Троице-Сергиевой и Псково-Печерской лаврах, Оптиной и Глинской пустынях, Саровском и Валаамском монастырях и др. К таким знаменитым старцам, как прп. Серафим Саровский или Амвросий Оптинский, ходило множество богомольцев из всех губерний и всех сословий страны. Известны были также старцы из белого, т.е. приходского, духовенства (среди них — почитаемый всей верующей Россией на рубеже XIX—XX вв. Иоанн Кронштадтский), а также старцы и старицы из мирян, достигшие духовной высоты в результате подвижничества. Через контакты со старцами шло глубокое религиозно-нравственное просвещение народа, поскольку паломничество к ним носило массовый характер. В свою очередь, русское старчество укреплялось за счет народного благочестия, подвижники которого нередко становились сами старцами, окормлявшими многих. Так, знаменитый настоятель-старец Валаамского монастыря (управлял им в течение 37-ми лет) о. Дамаскин был крестьянином Старицкого у. Тверской губ.; известный старец Гефсиманского скита Варнава, в миру Василий Ильич Меркулов, происходил из крепостных крестьян Тульской губернии; крестьянкой была игуменья-старица Крестовоздвиженского Белёвского монастыря монахиня Павлина, а игуменья-старица Евгения, основавшая Тихвинский монастырь в г. Бузулуке Оренбургской губ., была дочерью тамбовского крестьянина.

В н. XX в. центрами старчества оставались Оптина и Глинская пустыни, Саровский и Валаамский монастыри и др. обители. В советское время, в период официальных гонений на Православие, русское старчество сохранялось в скрытом или полуоткрытом виде. Обращение к старцам за постоянным духовным руководством или конкретным советом стало особенно актуальным для верующих в условиях закрытия церквей, ограниченного количества приходских священников и скованности их действий запретами властей. Слухи о прозорливости старцев, исцелении ими больных, силе их молитв тайно распространялись далеко за пределами районов их проживания и привлекали скрытый приток паломников. Из постоянно руководимых ими чад образовывались вокруг старцев неформальные общины, не порывавшие с легальной Церковью, но решавшие свои религиозные задачи и осуществлявшие тайные духовные контакты. Такими были старцы Феодосий Северо-Кавказский (ск. 1948), Лаврентий Черниговский (ск. 1950), Серафим Вырицкий (ск. 1949), иеросхимонах Сампсон (ск. 1979), старец Димитрий (ск. 1996), старицы блаженная Матрона (ск. 1952), схимонахиня Макария (ск. 1993) и многие другие.

М.М.Громыко

Введение диссертации (часть автореферата) на тему «Старчество в условиях культурно-исторических трансформаций православия в России: XX в. — начало XXI в.»

Введение

Актуальность темы исследования. Актуальность данной темы обусловлена необходимостью социокультурного и исторического рассмотрения религиозного опыта в формировании духовно-нравственных основ личности, общества и государства. Вместе с тем воздействие духовно-нравственных факторов на развитие общества, как и актуальность самой постановки вопроса об этом, не осознаны должным образом как в самой России, так и за ее пределами. В одной из последних моделей Римского клуба в качестве основных неотложных задач, стоящих перед современным человечеством, указываются следующие: демографическая, экономическая, продовольственная и энергетическая.1 Эти задачи не претерпели существенных изменений и к настоящему времени. Однако следует отметить, что ни одна из них не может получить сколько-нибудь удовлетворительного решения без повышения в обществе уровня нравственности и духовности. При этом существуют, строго говоря, два подхода к раскрытию их содержания и назначения. Первый — это светский, научный; второй -религиозный. Между тем синтез данных направлений, предложенный в качестве базисного, может произойти только на основе системного подхода. Не отождествляя науку и веру, мы в то же время не противопоставляем их друг другу. Проблема лежит в плоскости творческого переосмысления христианских категорий и включения их в научный аппарат.

В современном социальном сознании доминирует убеждение в том, что религия выполняет лишь некую функциональную задачу, которая может быть исчерпана. Однако, на наш взгляд, религиозность имманентна сознанию человека и абсолютно исчезнуть не может. В связи с этим актуальность может заключаться в исследовании качества религиозности, поскольку религия имеет органическую природу (к примеру, православие как внешний атрибут, без осознания глубинной сути традиции; то же самое можно отнести

1 Кинг А., Шнайдер Б. Первая глобальная революция. — М., 1991.

и к другим вероисповеданиям), возможности ее редукции с дальнейшими последствиями.

Отсюда актуальность темы исследования также связана с необходимостью изучения такого феномена, как доминанта религиозного опыта в духовно-нравственной сфере, которая не всегда бывает постоянна и очевидна. В такие моменты религиозныи опыт в духовно — нравственной сфере проявляется латентно. Это особенно относится, конечно, к советскому периоду истории России. Однако, приспосабливаясь по форме выражения к господствующему идеологическому контексту, в своих корнях духовно-нравственная сфера общества всегда остается связанной с религиозным опытом народа (применительно к России — это опыт православия), с его фундаментальным самоопределением в нем. Иными словами, религиозный опыт в такие моменты проявляет себя в социальных структурах через архетипы. Проблема кризиса национальной культуры предстает сегодня во множестве ракурсов: и как историко-культурологическая проблема, и как оценка культуро-философской ситуации, что делает необходимым осмысление системы ценностей, составляющих основу духовного бытия человека. Кризисы и катастрофы нынешних дней, поиски путей возрождения России вновь и вновь заставляют нас обращаться к духовному наследию России XIX века, когда предельно поляризованное поле русской культуры явило собой новый социокультурный феномен, в котором стремление к единству, синтезу форм духовного сознания обрело характер напряженных поисков, духовных и художественных открытий, пророчеств. Непреходящее значение в разворачивании этих процессов, их интенсивности отводится духовной и культурной миссии старчества, феномен которого только начинает осмысливаться современной культурологией в единстве всех его составляющих.

Актуальность исследования определяется необходимостью не только обобщить и систематизировать находящийся в поле зрения исследователя эмпирический материал, но и выяснить основные тенденции сложного

антиномичного осмысления русской культурологической мыслью такого духовного феномена, как старчество. Святоотеческая литература была главным питательным источником русской культуры, её влияние отчетливо ощущается также и в современной религиозной и социальной жизни. Задаваемый святоотеческим наследием духовный уровень бытия человека и общества Древней Руси противостоял низведению человека к натуралистическим проявлениям, наполняя душу возвышенным содержанием. Распространение на Руси идей патристики создавало прочную опору для наращивания духовно-культурного потенциала. Русская православная культура сделала монашеский идеал центром всей своей жизни и самосознания. Русское монашество выставило из своей среды сонм подвижников, полнее других осуществивших идеалы своего знания. Старчество, как явление общерусское, которое со всем основанием относят к числу наиболее характерных и специфических отличий русского православия, почти с самого начала своего существования вступило на самостоятельный путь. Старец имел в православной аскетике исключительное значение, хотя разные обстоятельства в истории православного монашества могли заслонять или искажать эту фигуру, Предание во все времена упорно напоминало об ее особой роли. В старчестве реализовался персонализм православной аскетики.

Полнота культурной жизни современной России немыслима без учета религиозно-нравственных ценностей. И в связи с особенностями русской истории ХХ-ХХ1 вв. духовные преобразования связываются сегодня не столько с очередным интеллектуальным «обновлением», сколько с обращением к забытым ценностям и традициям. В святоотеческом Предании, в русской религиозной философии, для которой нравственные вопросы всегда были особенно значимы, мы можем найти опору в подходе к решению проблем жизни и смерти, здоровья и болезни, свободы и несвободы человека, существующего сегодня в условиях мощного вторжения техногенной цивилизации в пространство и время простого человеческого бытия.

Игнорирование духовных традиций, органически свойственных нации, как правило, не имеет созидательной перспективы. Вместе с тем в постклассической ситуации не считают обоснованным апеллировать к религиозным основаниям культуры, использовать их как весомый аргумент в социокультурном самоопределении, если это входит в противоречие с мнимой свободой нового образа жизни. В итоге ситуация значительно драматизируется. Формируется психологически расколотый, нецельный человек (вспомним выдающегося философа XX в. Питирима Сорокина: «по воскресеньям — Бог, в будние дни — фондовая биржа»), который уже не замечает своей нецельности. Как видим, фундаментальное противоречие нашей эпохи и одновременно главный вызов человеческому сообществу: резкое противостояние либеральных цивилизационных стандартов, с одной стороны, и ценностей национальной культурно-религиозной идентичности -с другой, подвигают нас к поиску возможных путей культурного соразвития. Исследование генезиса преодоления противоречий между этими двумя решающими факторами современного развития должно занять важное место в историко-культурологических исследованиях.

Теоретическую базу исследования составили труды ведущих отечественных и зарубежных ученых в области теории и истории культуры, культурологии, социальной философии, философии религии, истории философии, этнологии, социологии, права, социологии религии, религиоведения, политологии, социальной психологии и теологии.

Цель исследования — на примере анализа духовного опыта старчества как феномена русской духовной культуры, формирующего ее мировоззренческий и поведенческий контексты, выявить основные доминанты его влияния на развитие отечественной культуры XX века, пути развития духовно-нравственных основ православия в контексте контроверзы старчества — хранителя христианской традиции и младостарчества — как проявления неофитства и редукции религиозного сознания.

Постановка цели определила необходимость решения следующих

задач:

— выяснение сущностных характеристик феномена старчества в единстве его культурно-исторического и религиозно-философского генезиса и контекста;

— реконструкция мировоззренческого и поведенческого комплекса глинского и оптинского старчества на материале житийной, мемуарной, эпистолярной и иной литературы;

— анализ процесса вхождения православной культурной традиции, носителями которой были оптинские и глинские старцы, в русскую культурфилософскую и нравственно-этическую мысль XX века;

— интерпретация с точки зрения евангельской, святоотеческой и старческой традиций ведущих христианских ценностей: смирения, любви и свободы, ставших центром культурной рефлексии православия, в многообразии их проявления в наследии самих старцев XX века как продолжателей уникальной традиции.

— проблема старчества и младостарчества; рост качества религиозного сознания и неофитство как редукция.

Объект исследования — феномен старчества в русском православии

Предмет исследования — старчество в формировании духовно-нравственной культуры русского православия.

Методологические и теоретические основания работы. Методология исследования обусловлена его предметом и целью, предполагающими выявление религиозно-философских оснований духовного совершенствования как ведущей парадигмы культурного сознания православия XX — начала XXI века. В работе используются методы сравнительно-сопоставительного анализа культурных текстов, теории толкования текстов культуры и словесных текстов. В основу диссертации положен целостно-системный подход к изучению культурной преемственности с учетом сравнительно-типологического, историко-

генетического и текстологического методов исследования. Теоретическую базу исследования составляет комплекс социокультурологических философских, исторических, психологических, а также богословских принципов православия. В нашем исследовании мы также использовали системный подход для раскрытия соотношения религиозного и нравственного сознания, и их проявлений в социальных структурах, роли религиозного сознания в социальной системе в целом. При анализе опыта христианства в формировании духовно-нравственных основ использован феноменологический подход, позволяющий говорить не об изменении сущности явления, а о проявлении некоторых латентных черт данного феномена. Источниками исследования послужили труды отечественных и зарубежных ученых по проблемам духовной культуры общества и ее связи с религиозным опытом. В работе также использован опыт святоотеческой традиции, касающийся осмысления духовной сущности человека.

Степень научной разработанности проблемы. Решение задач исследования, которые группируются по пяти направлениям, оказалось возможным при условии обращения к широкому кругу научной литературы.

Теоретическую базу исследования составили работы религиозно-философского плана, определяющие ментальные характеристики русской культуры (П. Новгородцев2, Н. Лосский3, П. Сорокин4, Г. Федотов5, Н. Бердяев6). Основные подходы к проблеме были выработаны в работе И. Концевича7. В своей кандидатской диссертации он на материале житийной, мемуарной и эпистолярной литературы показывает, как жизнедеятельность оптинского старчества повлияла на духовную культуру России XIX века, характеризует формы обращения русских мыслителей к духовному

2 Новгородцев П.И. Сочинения / Сост. М.А.Колеров, Н.С. Плотников. — М.: Изд-во «Раритет», 1995.

3 Лосский Н.О. Характер русского народа в 2-х кн. — М.: Изд-во «Ключ», 1990.

4 Сорокин П. Основные черты руской нации в двадцатом столетии // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья.-М.: Наука, 1990.

5 Федотов Г. П. Национальное и вселенское // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. — М: Наука, 1990.

6 Бердяев H.A. Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века // О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. -М.: Наука, 1990.

7 Концевич И.М. Оптина пустынь и ее время. — Свято-Троицкая Сергиева Лавра: Издательский отдел Владимирской епархии, 1970.

источнику Оитиной пустыни. Исключительное значение Оптиной пустыни

о

в русской духовной культуре XIX века выявляет П. Флоренский . С. Хоружий9 выдвигает концепцию неопатристического синтеза, согласно которой любое продвижение культурфилософской мысли в русле православного умозрения требует обращения к святоотеческому преданию. Оно есть своего рода общение с отцами церкви, являющими собой духовный авторитет, ориентир и меру. Тезис о том, что смысловое содержание культурно-исторического процесса в России включает в себя освоение и проработку Православия, является фундаментальным основанием данного диссертационного исследования. Православие как основа социокультурного бытия России анализируется в антологии «Православие. Pro et contra»10. Паломничество по святым местам и посещение старцев как характерные особенности русского православного духа описаны и исследованы С. Весниным (Святогорцем)11. Особенности русского старчества XIX века (близость к народу, создание духовной литературы, адресованной мирянам, и пр.) систематизированы Е. Зимаковой12.

Кроме того, имеются специальные монографии и публикации, посредством которых можно реконструировать характер влияния оптинского старчества на русскую культуру XIX века. В своем исследовании Н. Павлович выявляет причины обращения «великих людей» к духовному

1 3

наследию Оптиной пустыни . Философские и религиозно-этические аспекты творческого наследия И. Киреевского, Н. Гоголя, К. Леонтьева, Ф. Достоевского, Л. Толстого рассматриваются многими авторами. А. Евгин14 оценивает влияние оптинских старцев на жизнь и творчество Н. Гоголя

8 Флоренский П. А. Сочинения в 2 т. Столп и утверждение истины. — Т. 1- Т. 2. — М.: Правда, 1990.

9 Хоружий С.С. О старом и новом. — Спб.: Алетейя, 2000.

11 Василий Великий. Творения иже во святых отца нашего Василия Великого. — Т. 7. — Сергеева Лавра, 1902.

12 Зимакова Е.В. Старчество как феномен культуры: Автореф. дис канд. культурологии. — М.: Гос. академ славянск. культуры. — 2000.

14 Евгин А. К вечному миру. — Калуга: Гриф, 2001.

прежде всего в аспекте нравственной ответственности писателя за свои произведения. Биографические материалы о взаимодействии Гоголя с оптинскими старцами систематизированы Г. Георгиевским, Ю. Манном15 и др. Система этических взглядов и направление духовного поиска Гоголя

16 17

представлены в эволюционном ключе В. Зеньковским , Г. Хьетсо , В. 18

Гиппиус и др.

Православие как духовная опора процесса формирования личности и

мировоззрения К. Леонтьева исследуется В. Косиком19, свящ. К. Зайцевым20,

В. Котельниковым . В последнее время жизненная и творческая судьба Леонтьева активно анализируется в контексте темы покаяния, что нашло отражение в целом ряде публикаций (М. Сумбатян и пр.). Специфика взгляда Леонтьева на систему нравственных ценностей православия в их

23 24

иерархической значимости исследуется А. Антоновым . Л.Авдеева и Г.

Слесарева25 обозначают в качестве скрепы миросозерцания К. Леонтьева

неприятие «прогресса» и мещанства, которые ведут к искажению духовной

составляющей русской культуры.

Культурно-исторический аспект формирования старчества

рассматривается исследователями в единстве с терминологическим

определением данного феномена. А. Соловьев не соотносит старчество с системой церковной иерархии. Для него старцы — это «лучшие праведники, достигшие высокой духовности», а старчество — это «особый вид святости».

15 Манн Ю. Иван Киреевский и Гоголь в стенах Оптиной пустыни // Вопросы литературы. — 1991. — № 8. — С. 106-124

16 Зеньковский В. Гоголь. — М.: РИФ Школа «Слово», 1997.

17 Гоголь: Материалы и исследования / Отв. ред. Ю.В. Манн. — М.: Наследие, 1995.

18 Гиппиус В. Гоголь. — Л., 1924.

19 Косик В.И. Константин Леонтьев: размышления на славянскую тему. — М.: Зерцало, 1997. -С. 132.

21 Котельников В.А. Парадокс о писателе // Литература в школе. — 1994. — №5. — С. 34-40.

23 Антонов А. Смирение и воля // Москва. — 1995. -№ 4. — С. 157-164.

24 Авдеева Л.Р. К.Н. Леонтьев: пророк или «одинокий мыслитель // Социально-политические науки. — 1992. — № 8. -С. 85-91.

25 Слесарева Г.Ф. К.Н. Леонтьев // Философские науки. — 1991. -№11. — С. 105-114.

26 Соловьев А., протоиерей. Старчество по учению Святых отцов и аскетов. — М: Благовест (Москва — Рига), 1995.

С.Смирнов27 раскрывает сущность старчества через истоки этого

явления в практике монастырской жизни: избрание в скиту или в монастыре

опытного в духовно-аскетической жизни инока с целью стать для братии

духовным отцом. Г. Флоровский указывает на необходимые особенности

личности старца: возможность принимать откровения помыслов,

руководство духовными детьми, наделение благодатными дарами 28

(харизмами) .

Существующие подходы к определению понятия «старчества» обозначают множественные трактовки сущности явления, констатируют сложность определения его объективных черт. И. Концевич, глубоко изучив вопрос о возникновении и принципах духовного делания, доказывает, что

оптинское старчество является продолжателем традиций Афона . Митр. Трифон (Туркестанов)30 разрабатывает обзор традиции старчества в истории и христианской культуры и показывает причины ее расцвета в Оптиной пустыни. В концепции митр. Трифона (Туркестанова) оптинские старцы явили миру пример смирения и христианской любви, достигли духовной свободы.

Взгляд современного православного богословия на проблему человеческой личности в системе ее нравственных добродетелей обобщен в

работе архим. Платона (Игумнова) . Автор показывает, что человек ориентирован на свое собственное бытие, на этическое отношение к окружающему миру и религиозные взаимоотношения с Богом, что норма, ценность и благо соответствуют трем названным аспектам ориентации личности и являются ступенями восходящего ряда на пути ее богоуподобления и достижения идеальной полноты бытия. М. Новоселов,

«Смирнов С. Древнерусский духовник. — М.: Синодальная типография, 1913.

28 Флоровский Г., прот. Восточные отцы IV века. — М.: Паломник, 1992. Флоровский Г., прот. Восточные отцы У-УШ веков. -М.: Паломник, 1992.

29 Концевич И.М. Стяжание Духа святого в путях Древней Руси. — М.: Издательский отдел Московского Патриарха, 1993

30 Трифон (Туркестанов), митрополит. Древнехристианские и Оптинские старцы: Автореф. дис. канд. богосл. наук. — М.: Мартис, 1997.

3’Платон (Игумнов), архиеп. Православное нравственное богословие. — Свято-Троицкая Сергеева Лавра: Круглый стол по религиозному образованию в русской православной церкви, 1994.

выделяя три элемента в христианстве (догматический, этический и мистический), показывает, что все они взаимообусловлены и взаимосвязаны,

» 32

но нравственный элемент в христианской культуре — решающий .

Материалы и источники исследования.

Изучение святоотеческой нравственной традиции обусловило обращение к духовному наследию Святых отцов: Григория Богослова, Иоанна Лествичника, Иоанна Златоуста, Максима Исповедника, Макария Египетского, аввы Дорофея, Исаака Сирина и многих других.

Источники, освещающие жизнь и духовное наследие оптинских старцев, представлены их житиями: архим. Агапит (Беловидов) «Жизнеописание оптинского иеромонаха Леонида (в схиме Льва)» архим. Агапит (Беловидов) «Жизнеописание в Бозе почившего Оптинского старца иеромонаха Амвросия», иеромонах Леонид (Кавелин) «Житие иеромонаха Макария», «Житие иеросхимонаха Льва», «Житие иеросхимонаха Иосифа», «Житие иеросхимонаха Илариона» и другие, а также эпистолярным наследием.

В качестве источниковой базы по Глинской пустыни привлекались труды глинских старцев. Так, например, труды игумена Филарета (Данилевского): Устав Глинской Рождество-Богородицкой пустыни // ЦГИА. Ф. 796. Оп. 102. Л. 936. Также его «Краткое изъяснение о явлении Пустынно-Глинской чудотворной иконы и Краткое описание Глинской пустыни. Записки игумена Филарета 1823 и 1828 гг. Агиографические труды глинских

32 Новоселов М. Догмат, этика и мистика в составе христианского вероучения. — М.: Братство святителя Алексия, 1995.

Существует также многочисленное эпистолярное наследие глинских старцев, опубликованное и введенное в научный оборот выдающимся богословом и старцем Глинской пустыни схиархимандритом Иоанном (Масловым). Наиболее полное исследование об истории глинской пустыни «Глинская пустынь. История обители и ее духовно-просветительская деятельность в ХУ1-ХХ веках», изданная в 1994г. Обстоятельное историко-богословское исследование по истории Глинской пустыни, предпринятое автором на основе кропотливого изучения российских архивов и других археографических и литературных источников, а также личных воспоминаний. Книга рассказывает об удивительном явлении русского православного монашества — старчестве, благочестивой школой которого с XVI века и до нашего времени является известный Глинский монастырь. Автор книги — воспитанник этого монастыря, выдающийся писатель-богослов нашего времени 1991) — представляет читателям уникальные пласты российской истории, описывает факты жизни и христианских подвигов глинских старцев-монахов, до сего времени мало известные не только широкому кругу читателей, но и специалистам-историкам. Вместе с тем это произведение выходит далеко за рамки одного вопроса и представляет читателям широкую панораму событий отечественной истории и многих явлений русской духовной жизни 16-20 вв., которым дана точная мировоззренческая оценка. Подобного сочинения не имеет ни один из русских православных монастырей. Это — труд, не имеющий аналогов в российской исторической науке. Книга иллюстрирована редчайшими

материалами: портретами старцев, видами Глинской пустыни, архивными документами. Рекомендована Федеральным экспертным советом Минобразования России как книга для учителя по духовно-нравственному воспитанию. В его других многочисленных трудах, изданных его племянником, известным ученым и общественным деятелем Н.В. Масловым, дается развернутая картина богословских взглядов глинских старцев, их неразрывное единство со святоотеческим преданием.

Научная новизна диссертационного исследования обусловлена широким охватом материала, ракурсом его анализа, интегративным подходом к проблеме, трактовкой основных вопросов и методикой анализа:

1. Впервые предлагается комплексное исследование поставленной проблемы, предполагающее освещение разных граней освоения духовного опыта глинскими старцами как продолжателями традиций оптинских и других старцев в духовном сознании XX века как проявления процесса самопознания личности.

2. Более глубоко и многоаспектно выявлено и изучено влияние религиозно-этического опыта старцев Глинской пустыни в условиях атеизма на духовную культуру и жизнь России XX века в границах культурфилософского осмысления категорий смирения, любви и свободы.

3. Представлен культурологический комментарий к эпистолярному и религиозно-философскому наследию старцев Глинской пустыни, что позволило реконструировать пути и формы взаимодействия феноменов светской и религиозной культуры XX века.

Теоретическая значимость диссертационного исследования обусловлена:

— дальнейшей разработкой проблем, связанных с процессами преемственности в духовной культуре и взаимодействием сфер культурного сознания;

— расширением и уточнением категориального аппарата применительно к онтологическим аспектам культурной целостности феномена старчества, его культуросозидательной роли;

— применением новых принципов теоретического осмысления проблемы целостности и синтеза в отечественной культуре XX века.

Практическая значимость заключается в следующем:

— на основе разработанных принципов возможно проведение аналогичных научных исследований других персоналий отечественной культуры;

— работа может представлять интерес для теоретиков и историков русской и мировой культуры и литературы;

— материалы диссертации могут быть использованы в практике преподавания курсов истории русской литературы и культуры, религиоведения, истории философии, культурной антропологии, этики, отечественной истории.

На защиту выносятся следующие положения:

1. Сущностные характеристики старчества как уникального феномена культуры, проявившиеся в традиционности, соборности, открытости миру, духовно-практической направленности, определили доминантные черты русской культуры XX века, которые выразились в обращении к духовным ценностям святоотеческой культурной традиции.

2. Доминантные духовно-нравственные ценности: смирение, любовь и свобода явились основополагающими категориями в процессе преемственности трех линий культуры (святоотеческой, старческой и светской), реализуясь в проявлении многоаспектности и диалогичности.

3. Проблемное поле, созданное культурой XIX века, объединившее между собой всех современников, наделило их общим духовным опытом, порожденным эпохой, выразившимся в единой проблематике, сложном духовном поиске основ бытия, размышлениях о противоречивости духовной судьбы человека.

4. Творчество таких русских мыслителей, как А.Ф. Лосев, являясь сферой реализации самопознания личности, отразило процесс сохранения в русской культуре XX века православной культурной традиции, носителями которой были глинские старцы. При этом в каждом случае рефлексия и культурное осмысление этой традиции осуществлялись своим особым путем, формировали оригинальную мировоззренческую систему, определяя ее место в процессе национальной самоидентификации русской культуры.

Апробация работы осуществлялась в ходе выступлений на научных конференциях в Бурятском государственном университете, других конференциях.

По результатам выполненного исследования опубликовано шесть статей. Отдельные главы и диссертация в целом обсуждались на заседании отдела философии, культурологи и религиоведения ИМБТ СО РАН.

Структура диссертации. Диссертация состоит из введения, двух глав, включающих 6 параграфов, заключения и списка литературы. Объем работы — 176 страниц, библиографический список включает 182 наименования.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *